Огненное перо Победы

Его слово стало одним из самых мощных оружий в борьбе с нацизмом. Его вклад в Победу по праву считается неотъемлемой частью героического наследия нашего народа.

К началу Великой отечественной войны  Илья Григорьевич Эренбург уже был литератором европейского масштаба — талантливый поэт и прозаик, журналист, волею судьбы, ставший свидетелем едва ли не всех эпохальных потрясений начала ХХ века. Он родился 26 января 1891 года, в юности его гимназистским другом был будущий известный революционер, советский политический, государственный и партийный деятель Николай Бухарин. С ним же в 1907 году Эренбурга затянет в водоворот Первой русской революции. Через год он будет арестован за участие в нелегальном кружке. Спустя полгода усилиями отца, служившего директором  Хамовнического пивоваренного завода 17-ти летний Эренбург освобожден из-под стражи, и отправлен в Париж.

Во Франции он познает все муки и радость творчества, предпочтя революционной деятельности литературу и журналистику. Эренбург пишет стихи, готовит для «Биржевых ведомостей» и «Утра России» репортажи с западного фронта Первой мировой и  вскоре оказывается в кругу выдающихся русских  литераторов – Максимилиана Волошина, Алексея Толстого, Валерия Брюсова. Позже познакомится едва ли не со всеми известными западными интеллектуалами, заведет дружбу с Хемингуэем, Луи Арагоном, Пикассо.

После февральской  революции Эренбург вернулся в Россию. На протяжении несколько лет в хаосе гражданской войны он перемещается между охваченной большевистским восстанием Москвой, переходящим из «рук  в руки» Киевом, белогвардейским Крымом. Гостит некоторое время у Волошина в Коктебели.  Оттуда уезжает в «меньшевистскую» Грузию и возвращается в Москву, где вновь арестован, в этот раз по подозрению в шпионаже, однако вскоре  при содействии своего старого друга Бухарина освобожден.

В начале 1920-хх годов  уже с советским паспортом на руках, Эренбург вновь отправляется за границу. Переезжая из Германии в Бельгию и Францию, пишет статьи для «Известий», переводит французскую поэзию и публикует свой первый роман. 

В 30-е годы будут изданы его книги о предвоенной Европе и первых советских пятилетках. Изредка бывает в Москве,  вместе с Хемингуэем работает военным корреспондентом во время Гражданской войны в Испании, и так, постепенно, Эренбург начинает играть роль связующего звена между советской и западной творческой интеллигенцией.

После захвата нацистами Франции он вернулся в СССР, где написал свой последний предвоенный роман «Падение Парижа». Эта книга, ставшая попыткой понять и объяснить причины разгрома нацистами Франции была удостоена сталинской премии.

22-го июня 1941 года  открылась новая страница в жизни Эренбурга, ставшая его  главной творческой  и гражданской миссией. Она превратит его в личного врага Гитлера и сделает сердечным собеседником каждого советского фронтовика. Истинный же масштаб вклада Эренбурга  в Победу, вероятно, еще только предстоит  осмыслить современным специалистам по информационным и когнитивным войнам.

В книге воспоминаний «Люди, годы, жизнь»  Эренбург непривычно сухими для него словами опишет первый день войны: «Потом [22 июня 1941] за мною приехали — повезли в «Труд», в «Красную звезду», на радио. Я написал первую военную статью. Позвонили из ПУРа, просили зайти в понедельник в восемь часов утра, спросили: «У вас есть воинское звание?» — Я ответил, что звания нет, но есть призвание: поеду, куда пошлют, буду делать, что прикажут».

На четвёртый день после начала Великой Отечественной войны на страницах «Красной звезды» вышла статья «Гитлеровская орда», ставшая началом ежедневного четырёхлетнего сотрудничества Эренбурга со «Звездочкой» — так газету ласково называли на передовой. В ней были слова: «Они пошли на нас, привыкшие к безнаказанным набегам. Им сказали, что они идут в баснословную страну — там на каждом дереве растут французские булки. Они уже глотали слюнки... Их ожидает разочарование. Конечно, тучны наши поля и сады. Но не для врага вызревают плоды, не для врага колосятся нивы. Для врага у нас не булки, а бомбы, враги живыми назад не уйдут».

Уже в июле и августе в печати появлялось по тридцать и более статей Эренбурга. К декабрю их число насчитывало почти сто пятьдесят. К концу войны число его публикаций превысит полторы тысячи. И это лишь в центральной печати.

Эренбург пишет непрерывно, не жалея ни сил, ни здоровья, повторяя, что каждый день его читатели идут в бой, и им приходится труднее.

В статье «О патриотизме»  он так опишет свою работу: «Слово в войну — как пуля. Оно убивает или даёт силу жить».  Ежедневно из-под его пера выходило от трех до пяти порой предельно сложных журналистских работ. Едва ли не в каждом материале Эренбург использовал реальные документы: письма, взятые у пленных и убитых немцев, приказы гитлеровского командования, статьи из фашистских газет. Писал развернутые статьи, заметки, фельетоны, обзоры печати. Обращался к разной читательской аудитории. И каждый раз находил новые нужные слова, нужный слог. Его статьи для ленинградцев никогда не повторяют содержание статей для Москвы, Тулы или Киева, его слова о Мурманске как о северных воротах  страны нельзя отнести ни к одному другому  городу, а статья под названием «Поезд времени», разумеется, была написана  для газеты железнодорожников «Гудок».

Уже летом 1941-го газеты со статьями Эренбурга  ждал едва ли не каждый фронтовик, а осенью, в самое тяжелое и почти безнадежное время,  когда немцы стояли у Москвы, его журналистскую работу уже называли  важным общественным явлением.

Бытует легенда о том, что командир одного из партизанских отрядов выпустил приказ: «Статьи Эренбурга на самокрутки не пускать!» «Не знаю, — писал Давид Ортенберг, главред «Красной Звезды» — существовал ли он в действительности, такой приказ, я его не видел, но, если это даже легенда, она о многом говорит, и прежде всего о популярности Эренбурга».

За войну Эренбург получил десятки тысяч писем с передовой. Знаменитый сибирский снайпер из таежных охотников Гавриил Никифорович Хандогин посвятит Эренбургу «половину всех своих убитых гансиков», а 24-го февраля 1942 года политрук Медоков ему напишет: «Я с первых дней на фронте. Всякое бывало, печальное и радостное… В сентябре мы занимали оборону. На этом участке наступление противника было приостановлено. На помощь приходили ваши слова… достанешь „Звёздочку“ (это наша любимая газета), читаешь. Что скажет Эренбург? Дружный взрыв смеха, веселье, бодрость, а в итоге суровые лица и кто-нибудь скажет сквозь зубы: „У, гады…“». В этом бесконечном потоке писем не было ничего удивительного, ведь о своей работе Эренбург говорил: «Я не беру интервью. Я разговариваю с товарищами. Военный журналист — не летописец, а участник боя. Он стреляет словами, и эти слова должны попадать в цель».

Слово Эренбурга, «снайпера пера», как называл его Константин Симонов,  всякий раз точно поражало цель. И всякий раз его слово, впитавшее в себя всю меру страдания и боли сражающегося с бесчеловечным захватчиком народа,  попадая на передовую наделяло бойцов новыми силами, волей к подвигу и самопожертвованию. 

Эренбург писал, что война без ненависти — безнравственна. Эта мысль звучит обертоном в вышедшей в мае 1942 года статье «Оправдание ненависти»: «Ненависть не далась нам легко. Мы ее оплатили городами и областями, сотнями тысяч человеческих жизней. Но теперь наша ненависть созрела, она уже не мутит голову, как молодое вино, она перешла в спокойную решимость. Мы поняли, что нам на земле с фашистами не жить. Мы поняли, что здесь нет места ни для уступок, ни для разговоров, что дело идет о самом простом: о нашем праве дышать».

Немного позже, уже в 1943 году в его, вероятно, самой известной статье «Убей!» слова будут напоминать залпы артиллерийских орудий: «Отныне слово „немец“ для нас самое страшное проклятье. Отныне слово „немец“ разряжает ружьё. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьёт твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьёшь немца, немец убьёт тебя. Он возьмёт твоих и будет мучать их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком».

В ответ Эренбургу,  комиссар 5-й партизанской бригады Тимохин и редактор партизанской газеты «Дновец» Шмотов напишут:  «За последние два месяца мы уничтожили 2500 гитлеровцев, разбили 13 немецких гарнизонов, 13 дзотов. Вооружились немецкими миномётами и пулемётами. Дновцы — специалисты по паровозам. И вот за последний май месяц мы пустили под откос пять вражеских поездов с живой силой. Им не удалось добраться до фронта. Немцы бросили сейчас против нас 5000 солдат регулярной армии. Они поставили целью уничтожить нас, захватить советские районы, завоёванные и удерживаемые нами в тылу врага. Однако 2000 гитлеровцев уже нашли здесь свою могилу. Уничтожить все 5000 — такова наша клятва. Сердечный партизанский привет из глубокого фашистского тыла».

Публицистика Эренбурга с первых же дней войны вышла  за пределы своего жанра, превратившись в непрерывный живой диалог, который он вел одновременно, и со всем сражающимся советским народом, и с каждым отдельно взятым бойцом в окопе. Его слова были в газетах, звучали в репродукторах, разлетались с листовкам по вражескому тылу, перепечатывались в подпольных типографиях.

Несмотря на смертельную угрозу, они передавались из уст в уста на оккупированных территориях. В ответ бесконечным потоком шли письма фронтовиков.

В 1943-м году Эренбург  подготовил к печати книгу  «Сто писем»,  в основу ее легли  письма красноармейцев. По какой-то причине на русском языке она так никогда и не была издана — книгу напечатали за рубежом. Эренбург находил время и на общение с западным читателем. А что же еще, помимо самих побед более точно и ярко могло проиллюстрировать боевой дух Красной армии?  Подлинные  письма ее героически сражающихся бойцов! 

Ближе к концу войны корреспондент еженедельника «Тайм» Ричард Лаутербах напишет об Эренбурге: «В русских газетах есть и другие популярные авторы, тоже очень достойные. Но никто из них так не символизирует крестоносный дух, который пробудила эта война, как Эренбург. Не все русские думают как Эренбург, не всегда они полностью соглашаются с ним или следуют за ним. Однако именно Эренбург выражает общее чувство народа. Советское государство хочет, чтобы это чувство было перенесено на бумагу, а народ жаждет прочитать эти слова в газете».

Уже в самом конце войны, уже как бы сдерживая «крестоносный дух», но, одновременно, требуя для нацистов самого сурового наказания и упрекая  союзников в мягкости к ним в статье «Хватит!» Эренбург напишет: « Горе нашей Родины, горе всех сирот, наше горе — ты с нами в эти дни побед, ты раздуваешь огонь непримиримости, ты будишь совесть спящих, ты кидаешь тень, тень изуродованной березы, тень виселицы, тень плачущей матери на весну мира. Я стараюсь сдержать себя, я стараюсь говорить как можно тише, как можно строже, но у меня нет слов. Нет у меня слов, чтобы еще раз напомнить миру о том, что сделали немцы с моей землей».

Однако война подходила к концу, на повестке дня стояли вопросы политического будущего послевоенной Германии, сохранялись надежды на сотрудничество с западными союзниками. Так, 14-го апреля 1945 года на страницах «Правды» в ответ на «Хватит!» вышла статья начальника Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Георгия Александрова «Товарищ Эренбург упрощает». Содержание ее сводилось к тому, что не следует ставить знак равенства между «немцем» и нацистом  и далеко не все немцы ответственны за преступления нацизма. Ни к чему подобному Эренбург в той статье не призывал,  и это всем было понятно.  Партийное руководство, таким образом , скорее всего, решило дать Эренбургу понять то, что его пылающее перо и «крестоносный дух» ей  больше не нужны.

Эренбург продолжит писать, несколько иначе  и больше о другом. Его продолжат печатать: и при Сталине, и при Хрущёве, и при Брежневе.

До конца жизни Эренбург будет вести переписку с фронтовиками, дважды удостоится сталинской премии и введет в обиход связанный с периодом Хрущёва термин «оттепель».

В самой известной послевоенной книге Эренбурга —  документальном цикле воспоминаний «Люди, годы, жизнь» можно найти слова, невероятно актуальные сегодня, когда бронированные  «леопарды» внуков бандеровцев  и нацистских недобитков снова терзают гусеницами нашу землю. «Если фашизм оставят где-нибудь на развод, то через десять или двадцать лет снова прольются реки крови… Фашизм — страшная раковая опухоль, её нельзя лечить на минеральных водах, её нужно удалить».