Столетие
ПОИСК НА САЙТЕ
21 апреля 2021
"Крестные отцы" Беломорканала

"Крестные отцы" Беломорканала

Историю строительства канала редактировали лучшие советские писатели
Максим Кустов
18.04.2006

Приказом ОГПУ № 73/37 от 15 февраля 1931 года было создано Главное управление лагерями ОГПУ при Совете Народных Комиссаров СССР – ГУЛАГ. О том, что творилось в этом "Архипелаге", мы достаточно узнали за последние десятилетия. Разумеется, об этой страшной организации трудно написать что-либо хорошее. Но существует книга, которая ныне стала библиографической редкостью. В ней ГУЛАГ, точнее, руководителей одного из его самых крупных объектов, откровенно прославляли.

Книга эта называется "Беломоро-Балтийский канал имени Сталина. История строительства" под редакцией Горького, Авербаха и Фирина, изданная в 1934 году. А ее авторами были три с лишним десятка советских писателей, указавшие на титульном листе: "За текст книги отвечают все авторы..." Среди них такие, как Валентин Катаев, Михаил Зощенко, Алексей Толстой, Вера Инбер и многие другие. Странная у них получилась книга; хотели прославить чекистов, возглавлявших стройку, а вместо этого... Может, сами того не желая, создатели книги о Беломорканале показали, какие страшные люди руководили его строительством.

Начальник - дважды дезертир

""Описывают, скажем, биографию Семена Фирина, помощника начальника ГУЛАГа и начальника Беломорстроя, заодно и одного из трех редакторов книги. Разумеется, во всех бедах детства и юности Семена Фирина был виноват проклятый царизм: "Отец, перепробовав все профессии, на старости взялся торговать скотом... Справедливости в мире не было. Барыша, заработанного хрипом, божбой, заковыристыми клятвами, ударами "по рукам", от которых пухла ладонь, не хватало на хлеб и селедку (правда, денег, которых семье не хватало на хлеб и селедку, отцу Фирина хватало на кое-что другое – Авт.). Он пил сначала по деревенским ярмаркам, "вспрыскивая" с крестьянами доведенную до конца сделку... Он возвращался домой, пропахший навозом и водкой, с бородой набекрень, с глазами, налитыми кровью. Жена шарахалась от него в угол, и дети загораживали его гурьбой, с жадной ненавистью следя за каждым движением папаши. Он редко валился спать, не перебив последних щербатых горшков, не избив до полусмерти жены, не искалечив пытающихся заступиться за нее детей. Однажды - было это осенью, после очередного избиения, у матери горлом кинулась кровь. Старшая шестнадцатилетняя дочь Надя отравилась в эту ночь стрихнином, припасенным для крыс и умерла в конвульсиях".

Слов нет, - детство и юность у Семена Фирина были мрачными. Но кто в этом виноват? Казалось бы, стоило ответить – пьяница-отец. Ведь если бы от него пореже пахло водкой, то селедки и хлеба в семье наверняка было бы побольше.

После такого можно было возненавидеть отца. Можно было возненавидеть алкоголь. Но Семен Фирин на такие мелочи внимания не обращал и, что называется, "смотрел в корень". Ведь в конечном итоге в папиных безобразиях были виноваты эксплуататорские классы, буржуи и лично император Николай Романов.

Во время первой мировой войны Фирина призвали в армию: "Шустрый фельдфебель с ловкостью заправского столяра отводит каждого к стене и измеряет рост. "Снимают мерку для гроба!" Нет, шутишь!

Пока не дошла очередь – тихонько со двора воинского начальника в ворота, потом в переулок, потом в другой, б-е-е-гом!"

Но дезертиру надо было чем-то жить, и Фирин нашел выход: "Дорога к нормальному заработку закрыта. Желудок работает не переставая. У воров – организация, коллектив, круговая порука. Тем легко. В одиночку не проживешь. Так рос, так жил человек".

#comm#Итак, Семен Фирин не пожелал защищать Отечество, безмерно виновное в пьянстве его отца, и предпочел воровать: желудок-то работает!#/comm#

Что и говорить, рос человек прямо на глазах. Развернулся по-настоящему он после Февральской революции. Пошел опять в армию, опять не понравилось, снова дезертировал. После очередного дезертирства явился прямо в Солдатский совет и через месяц уже был членом полкового комитета. Сумасшедшее время, когда персонаж, только и занимавшийся дезертирством и не нюхавший пороха, совершенно серьезно выступал как представитель солдатских интересов.

Фирин вспоминал: "В первый же день делегацией втроем к командиру корпуса – генералу Махрову. "Без доклада не входить". Вошли. Генерал, ясно, махровый, смотрит волком, видно как голого. Только ради приличия прикрывался улыбочкой: "Будьте любезны, присядьте". - "Благодарствуем, сидели, хватит. Ознакомьте нас с положением на фронте" - "Пожалуйста". Штабной офицерик в аксельбантах читает доклад: одни иностранные слова да технические военные термины - не понять ни бельмеса".

Итак, дезертир-рецидивист, вор по-совместительству, со товарищи врывается к командиру корпуса и требует доклада о положении на фронте. И боевой генерал, вместо того, чтобы приказать немедленно расстрелять этих обезумевших от наглости типов, вынужден с ними любезничать. А штабной офицер пытается объяснить им, что происходит на фронте. Да вот беда, не понимает товарищ Фирин. Ну, не знает он военных терминов, академий не кончал, на войне не побывал, а генерал с офицерами хорошо знакомую Фирину блатную "феню" почему -то еще не освоили...

Надо ли удивляться, что в 1930-е годы, возглавляя строительство Беломорканала, Фирин, в сущности, не изменился?

Работающие на Беломорстрое инженеры "поговаривали с косой улыбкой, что помнач ГУЛАГа гораздо более разговорчив с уголовной шпаной, особливо с бабьем. За свое краткое пребывание успел излазать все женские бараки, и ни одной бабе на трассе не дает прохода, чтобы не поинтересоваться, как ей живется в лагере".

Ну, с уголовной шпаной все понятно, эти для Фирина были в полном смысле "классово близкими". А вот в том, что при лазаньи по женским баракам Фирин интересовался именно тяжкой долей зэчек, можно и усомниться. Вдруг при этом у него были какие-то иные цели, более приземленные?

Маньяк революционного сыска

""А вот как выглядит в описании авторов Матвей Берман, начальник лагерей ОГПУ: "К каждому новому человеку в нем пробуждался требовательный интерес, давно превратившийся в бессознательную привычку разговаривать с людьми - узнавать, кто он и что. Берман не знал, что значит терять время. Если ему приходилось ждать, он обязательно затевал разговор с шофером, канцеляристкой, вахтером, гардеробщиком, носильщиком багажа...

В нем беспрестанно происходил творческий мыслительный процесс обобщения. Оброненные словечки, неожиданные интонации, вырвавшиеся жесты, скованные походки, случайные происшествия и странные ошибки откладывались в его памяти.

#comm#Путейская фуражка, промелькнувшая в окне международного вагона на станции Ташкент, вступала в интимную связь с автомобилем, остановившимся у дома, где проживал известный профессор в Ленинграде". #/comm#

Товарищ Берман выглядит каким-то маньяком политического сыска, который даже в свободное время не может не заниматься любимым делом и разоблачать всех, кто попадает в поле его зрения, не гнушаясь даже вахтерами и гардеробщиками: подадут ему пальто, по старой буржуазной привычке рассчитывая на чаевые, а бдительный Берман вместо полтинничка обвинение состряпает.

Интересно, что сказали бы врачи-психиатры по поводу человека, разоблачившего интимную связь путейской фуражки с автомобилем? "Да вы, батенька, сексуальный маньяк!" - ничего другого тут просто не придумаешь. Правда, вряд ли кто-нибудь из медиков в те годы осмелился бы поставить такой диагноз.

В похожем стиле изображены и другие чекистские вершители человеческих судеб. Один краше другого.

Канал абсурда

""Не меньше потрясают истории заключенных, опубликованные в этой книге. Беломорканал, например, выглядит чем-то вроде санатория: "...Кругленький румяный человечек весело говорит: "Дома – живот у меня болел, заелся я, что ли, кишки ожирели, чего ни поем – все назад! Года полтора одним молоком питался да кашей, а и то – резь в кишках, будто стекла покушал. Злой стал, житья никому нет со мной, прямо с ума схожу… Со зла и накуралесил немножко, селькора побил, а он донес на меня, будто я одного парнишку договаривал колхозное сено поджечь. Действительно, сено-то подожгли, только не тот, кого я будто бы подкупал, а – неизвестный, ну и подумали на самого меня. Вот, значит, тюрьма, лагерь, а потом – на канал отправили.

А я – просто умираю, так болит животишко. Однако на канале начал я кушать прямо как бедный! И вижу – все лучше мне, а потом и вовсе ничего! Ну и работать стал соответственно здоровью. Работать я – любитель!".

#comm#Весело на Беломорканале. Поправляют свое здоровье, нравственное и физическое, "каналармейцы".#/comm#

Такое замечательное слово здесь придумали для заключенных. Почти красноармейцы. Растут они, работают над собой. Арестанты из Средней Азии в свободное от работы время придуманную для них азбуку на основе латиницы изучают. Зря, правда, всего через несколько лет ее отменили.

Слеты ударников проводятся, соревнование кипит, энтузиазм повсюду. Профессиональные воры и воровки обучают бывших зажиточных крестьян честному, "сознательному" отношению к труду, не слишком образованные чекисты с неподражаемой серьезностью растолковывают заключенным-инженерам элементарные технические истины. Жизнь бьет ключом в этом театре абсурда...

Людоеды в погонах

""Пройдет всего несколько лет, и создатели, и главные герои этой книги один за другим будут разоблачены как "враги народа". Не помогло им ни бесконечное прославление товарища Сталина, ни изобличение врагов народа. При странных обстоятельствах умрет Горький, и наркома внутренних дел Ягоду признают его отравителем. Не поздоровится и соредакторам книги – Семену Фирину и Леопольду Авербаху. Последний, по мнению историка Сергея Агеева, послужил Михаилу Булгакову прообразом критика Латунского и председателя МАССОЛИТа Берлиоза в "Мастере и Маргарите".

Авербах – генсек печально знаменитой Российской ассоциации пролетарских писателей, неоднократно критиковал Булгакова. И не его одного. Критика эта выглядела откровенным политическим доносом. Но пришло другое время, и в 1937 году Авербах был арестован, а затем расстрелян. Были репрессированы и погибли многие из авторов коллективного творения.

#comm#…Книга, кстати, посвящена семнадцатому съезду ВКП(б), который впоследствии назовут "съездом расстрелянных".#/comm#

ГУЛАГ оказался страшной ловушкой не только для заключенных, но и для его создателей и вдохновенных певцов. А роковое произведение о строительстве Беломорканала превратилась в страшную угрозу для его создателей. Не зря сейчас эта книга стала библиографической редкостью. Еще бы, ведь там сплошные восхваления и портреты врагов народа. Какой срок можно было получить за нее?

Но возникает вопрос: а если бы беломорские "герои" не были бы расстреляны, дожили бы в лагерях до середины пятидесятых годов? После реабилитации ходили бы в жертвах "сталинских репрессий". А окажись они долгожителями, в девяностые годы стали бы жертвами "тоталитарного режима".

Ничего невероятного в этом нет. Чекист тридцатых годов Лев Разгон совершенно серьезно выступал в таком качестве. Защищал "доброе имя" своего тестя, печально знаменитого чекиста Глеба Бокия – основателя и куратора Соловецких лагерей.

Академик Дмитрий Лихачев, прошедший лагеря, назвал Бокия "людоедом". Что должен был представлять собой этот персонаж, чтобы вежливый ученый так его охарактеризовал? И в фольклоре заключенных Бокий оставил заметный след. Его не раз "воспели" узники. Но всё это не мешало российским либералам проводить регулярные мероприятия у Соловецкого камня с непременным участием чекиста Разгона, защитника доброго имени тестя, чекиста-"людоеда". Это вполне укладывалось в их "общечеловеческое" сознание.

Специально для Столетия


Комментарии

Оставить комментарий
Оставьте ваш комментарий

Комментарий не добавлен.

Обработчик отклонил данные как некорректные, либо произошел программный сбой. Если вы уверены что вводимые данные корректны (например, не содержат вредоносных ссылок или программного кода) - обязательно сообщите об этом в редакцию по электронной почте, указав URL адрес данной страницы.

Спасибо!
Ваш комментарий отправлен.
Редакция оставляет за собой право не размещать комментарии оскорбительного характера.

Петр Петрович
26.03.2017 11:06
Да, да, при монархах в тюрьмах и на каторгах ангелы заправляли.
Я думаю, что царская ссылка Сталина на верную смерть за полярный круг  сильно повлияла на его отношение к "врагам народа".



"ГЛАВА 8. КУРЕЙСКИЙ ОТШЕЛЬНИК

        В этом проклятом крае природа скудна до безобразия: летом река, зи­мой снег, это все, что дает здесь при­рода...
        (Из письма Сталина )

Сообщение о высылке Иосифа Джугашвили на имя енисейско­го губернатора ушло из Департамента полиции 18 июня. 25-го чис­ла из дома предварительного заключения он был переведен в Пе­тербургскую пересыльную тюрьму, оттуда 1 июля 1913 года его взяли на этап.

Эта дорога, протянувшаяся через всю Российскую империю — от величаво блиставшего своей архитектурной парадностью Пе­тербурга до отдаленной Енисейской губернии, — заняла полторы недели. В Красноярск арестантский вагон, в котором находился ссыльный, прибыл 11 июля. Начальнику Енисейского ГЖУ пред­писывалось: «Водворить Джугашвили по его прибытии в одном из отдаленных пунктов Туруханского края», и, даже не дожидаясь очередного рейса парохода, 15-го числа он был отправлен дальше.

Отбывавшая ссылку в этих же местах революционерка Вера Швейцер пишет, что «Сталина везли по Енисею на небольшой лод­ке». Это трудно даже представить: более 2000 километров — на лодке! Через пороги и водовороты по бурному, стремительно теку­щему Енисею, вдоль берегов которого тянулась кажущаяся не­скончаемой тайга. Местами русло реки пролегало в пространстве, сжатом с обеих сторон, словно мифическими стенами, высокими скалистыми берегами. Лишь изредка среди зелени тайги встреча­лись пятна затерянных деревень.

Постепенно река становилась все шире; на границе Турухан­ского края она разлилась уже на пять километров. Противополож­ный берег пропал из вида, и казалось, что безбрежное море воды слилось у горизонта с куполом неба. В село Монастырское прибыли 10 августа, на 26-й день пути. Если Красноярск был «столицей» Енисейской губернии, то село Монастырское считалось «столи­цей» Туруханского края, хозяином которого был полицейский пристав Кибиров. В этом «диком и пустынном месте» имелись школа, церковь и полицейские власти.

Уже совершая свою одиссею, Иосиф Джугашвили отчетливо осознал, что бежать из этих бесконечных первобытных просторов будет далеко не просто. Но такой план был, и он еще находился в дороге, когда решение об организации ему и Свердлову побега бы­ло принято на партийном совещании, открывшемся 27 июля в Поронине. Присутствовавший на совещании Малиновский, вернув­шись в Россию, немедленно сообщил об этом решении в Департа­мент полиции.

Поэтому 25 августа А. Васильев, исполнявший обязанности ви­це-директора Департамента полиции, послал на имя начальника Енисейского ГЖУ распоряжение: «Ввиду возможности побега из ссылки в целях возвращения к прежней партийной работе... при­нять меры к воспрепятствованию Джугашвили и Свердлову побега из ссылки».

Но и без этого предписания, уже сразу по прибытии у ссыльно­го появились проблемы. Он оказался в крайне тяжелом материаль­ном положении. Он был элементарно беден. Не было денег, запаса продуктов; не было теплых вещей, а предполярное короткое лето каждым быстро затухавшим днем напоминало о приближении жестокой зимы. 16 августа он пишет в заявлении на имя турухан­ского пристава: «Сим имею честь заявить, что постоянных источ­ников существования у меня не имеется, ввиду чего прошу сделать представление, куда следует, о том, чтобы мне выдавали положен­ное пособие».

Огромен Туруханский край. Широки его просторы. Начинаясь в 400 верстах от Енисейска, он тянется вдоль Енисея до берегов Се­верного Ледовитого океана. Край велик — население скудное. Ред­кие деревни на 20—30 дворов, называвшиеся в местном обиходе станки, в верховьях вообще представляли собой два-три двора.

Иосифа Джугашвили поселили в 25 километрах от Монастыр­ского в станке Мироедиха, где проживало несколько ссыльных, уже одуревших от невыносимой тоски и озлобившихся от вынуж­денного безделья. Прибыв на место, Джугашвили сразу попросил о переводе в Костино. И спустя чуть больше недели он перебрался в этот стан, где кроме него находилось лишь трое ссыльных. Но его просьба объяснялась не желанием отстраниться от склочных сосе­дей — просто он рассчитывал, что из расположенного на 138 верст южнее Мироедихи заброшенного стана будет проще бежать. О его намерениях свидетельствует письмо, которое Иосиф Джугашвили написал Зиновьеву в Краков еще из Монастырского.

«Я, как видите, в Туруханске, — пишет он. — Получили ли письмо с дороги? Я болен. Надо поправляться. Пришлите денег. Ес­ли моя помощь нужна, напишите — приеду немедля. Пришлите книжки Ейштрассера, Панекука и Каутского... Мой адрес: Киев, Та-расовская, 9—43, Анна Абрамовна Розенкранц для Эсфири Финкельштейн. Это будет внутри. От них получу. Для Н(адежды) К(рупской) от К. Ст-на». На конспиративном жаргоне того време­ни слово «болен» означало арест, а «поправляться» — побег.

Нет, он не утратил оптимизма и не просит о жалости; он рас­считывает на незамедлительный побег. Полиция перлюстрировала это письмо и сделала запрос в Киев, но ничего компрометирующе­го «иудейского вероисповедания» Эстер Финкельштейн не обна­ружила.

Человек действия, он поступал в полном соответствии с прави­лом — дорогу осилит идущий. Узнав, что в 15 километрах от Мона­стырского, в селе Селиваниха, отбывают ссылку Я. Свердлов и Ф. Голощекин, в двадцатых числах сентября он нанес им визит. Эта поездка не диктовалась желанием скрасить одиночество; он прие­хал обсудить план побега, а для задуманного предприятия нужны были деньги.

И 27 сентября Я. Свердлов написал Малиновскому «Дорогой Роман! <…> Только простился с Васькой (огрубленное от партий­ного псевдонима Васильев. — К. Р.), он гостил у меня неделю... Зав­тра утром он уже уедет из Монастыря домой. Теперь сюда придви­нули телеграф. <...> Если будут деньги, мы пошлем вам в Питер те­леграмму. Теперь вот наша просьба. Если у тебя будут деньги для меня или Васьки (могут прислать), то посылай по следующему ад­ресу: Туруханск Енисейской губернии, с. Монастырское, Карлу Александровичу Лукешевиц. <...> Одновременно пришли мне или Ваське открытку с сообщением об отправке и пометь при этом цифру. Вот и все. Прошлой почтой мы писали тебе, просили о вы­сылке газет и журналов. Сделай, что можешь. Всего доброго, всяче­ских успехов, привет друзьям. Жму крепко руку».

Письмо к Малиновскому было не единственным обращением к товарищам, на которое рассчитывал Иосиф. За границей о его на­мерениях уже знали, и на новом совещании ЦК РСДРП 1 октября была подтверждена поддержка центра в «организации побега И.В. Джугашвили и ЯМ Свердлова». Для этой цели было выделено 100 рублей.

В 20-х числах октября Джугашвили получил письмо «от одного товарища из Питера» с предложением «переехать — переселиться в Питер». Автор письма сообщал, что «предложение исходит не от него лично, и если согласен переселиться, деньги на дорогу будут». Однако денег на побег он не получил...

Между тем в Приполярье пришла зима, и первая «зимовка» оказалась для ссыльного самой тяжелой, можно сказать, неперено­симой. У него еще не было ни опыта, ни денег, чтобы приготовить­ся к суровому периоду. У него не было даже необходимой одежды.

Зима в этом году наступила ранняя. В течение одной ночи буше­вавшая несколько часов буря принесла волну холодного воздуха с Северного Ледовитого океана, и температура резко понизилась. Казалось, все живое впало в оцепенение от жестокой хватки моро­за. Потом пошел снег. Бесконечные эскадры облаков волочились с севера, вытряхивая из своих животов чудовищный груз снега, по­крывавшего толстым слоем окоченевшую от мороза землю. Это была первая атака зимы. За один день на много долгих месяцев превратившая северный край в пустыню белого безмолвия.

Не оставляя надежды на побег, он неожиданно оказался перед угнетавшей реальностью нищенского ссыльного быта. Северная зима высокими снегами замела заброшенное на краю земли селе­ние; к утру в избе царил адский холод, и в помещении застывала во­да. Он ясно осознал, что в эту зиму ему предстоит борьба не столько за свободу, а за само существование.

Уже в конце октября он обратился в Петербург к Т.Я.Словатинской с просьбой прислать ему оставшуюся в доме предвари­тельного заключения одежду, но вскоре наступил кризис От Туруханской ссылки Сталина сохранился еще один документ, и он го­ворит о многом, а не только о тяжести его жизни в первую зиму.

Его положение было катастрофическим, но ему было неудобно признаваться в этом и просить о помощи, обусловленной элемен­тарной бедностью. Он испытывал неловкость от ущемления чело­веческой гордости. И хотя нужда его росла, он не сразу написал до­полнение к предыдущему письму.

«Письмо лежит у меня две недели, — пишет он 10 ноября Т.Я. Словатинской, — вследствие испортившейся почтовой дороги. Татьяна Александровна. Как-то совестно писать, но что подела­ешь — нужда заставляет. У меня нет ни гроша. И все припасы вы­шли. Были кое-какие деньги, да ушли на теплую одежду, обувь и припасы, которые здесь страшно дороги. Пока еще доверяют в кредит, но что будет потом, ей-богу не знаю...

Нельзя ли будет растормошить знакомых (вроде крестьянско­го) (Крестинского. — К. Р.) и раздобыть рублей 20—30? А то и боль­ше? Это было бы прямо спасение, и чем скорее, тем лучше, так как зима у нас в разгаре (вчера было 33 градуса холода). А дрова не куп­лены в достаточном количестве, и запас в исходе. Я надеюсь, что ес­ли захотите, достанете. Итак, за дело, дорогая. А то «кавказец с Калашниковской биржи» того и гляди — (пропадет)...

Адрес знаете, шлите прямо на меня (Туруханский край, Ени­сейская губерния, деревня Костино и прочее). Можно в случае не­обходимости растормошить Соколова, и тогда могут найтись де­нежки более 30 руб. А это было бы праздником для меня...»

Но он не спешит отправить это письмо. Через день он получил посылку с вещами, о которых просил в предыдущем письме. Он тронут и растроган проявленным человеческим участием и допи­сывает к письму Татьяне Словатинской:

«12 ноября. Милая, дорогая Татьяна Александровна, получил посылку. Но ведь я не просил у Вас нового белья, я просил только своего старого, в Вы еще купили новое, израсходовались, между тем жаль, денег у Вас очень мало. Я не знаю, как отплатить Вам, до­рогая, милая — милая».

Выразив свою признательность, он уже не решается обращать­ся с дополнительной просьбой, надеясь на иную возможную по­мощь. Его ожидания не оправдались. И лишь спустя еще более не­дели он делает к письму новую приписку: «20 ноября. Милая. Нуж­да моя растет по часам, я в отчаянном положении, вдобавок еще заболел, какой-то подозрительный кашель начался. Необходимо молоко, но... деньги, денег нет. Милая, если добудете денежки, шли­те немедля телеграммой. Нет мочи больше ждать...».

Приведенное письмо сохранилось потому, что тоже было пер­люстрировано охранкой. Это письмо, которое он писал 24(!) дня — своего рода «дневник» ссыльного; документ, опровергающий бас­ни о «курортном» содержании революционеров в царских ссыл­ках. Его положение отчаянно. Он беден, как церковная мышь. Хо­тя, пожалуй, даже она не могла оказаться в таких тяжелейших ус­ловиях, в которых оказался он на «царских хлебах». Перед ним встал вопрос: как вообще выжить?

И, видимо, не особо рассчитывая на успех своего обращения, спустя некоторое время он пишет еще и Малиновскому: «От Иоси­фа Джугашвили. Конец ноября. Здравствуй, друг. Неловко как-то писать, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подо­зрительный кашель в связи с усиливающимися морозами (37 гра­дусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но... деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии...»

Обратим внимание: человек, умеющий писать острые публици­стические статьи, в этом письме, перечисляя свои несчастья, не разнообразит их слогом. Практически он повторяет то, что, ущем­ляя свою гордость, «выдавил» из себя в предыдущем обращении. Человек, не исторгнувший стона, пройдя сквозь строй под ударами солдатских шпицрутенов; отказывающийся по «принципиальным соображениям» от партийного «ассигнования», он не находит дру­гих слов, кроме перечисления цен на продукты. Он пытается при­дать своей просьбе чуть ли не официальный характер и поясняет:

«У меня нет богатых родственников или знакомых, мне поло­жительно не к кому обратиться (курсивы мои. — К.Р.), и я обра­щаюсь к тебе, да не только к тебе, — и к Петровскому, и к Бадаеву (депутаты Госдумы — большевики. — К. Р.). Моя просьба состоит в том, что, если у социал-демократической части фракции до сих пор остается «Фонд репрессированных», пусть она, фракция, или лучше бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы в 60 рублей. Передай мою просьбу Чхеидзе и скажи, что я его также прошу принять близко к сердцу мою просьбу, прошу его не только как земляка, но главным образом как председателя фракции.

Если же нет больше такого фонда, то, может быть, вы все сооб­ща выдумаете где-нибудь подходящее. Понимаю, что вам всем, а тебе особенно — некогда, нет времени, но, черт меня подери, не к кому больше обращаться. А околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, — не хочется. Дело это надо устроить сегодня же, и деньги переслать по телеграфу, потому что ждать дальше — значит голодать, а я и так истощен и болен...»

В этом письме он говорит о болезни уже не в иносказательном, а в прямом смысле. И это вынуждает его искать поддержки. Для него это была не просто житейская драма, а внутренний конфликт между прагматическим рассудком и человеческой гордостью, не позволявшей ему опускаться до унижающих его достоинство просьб.

Ему приходится начать борьбу за свое выживание. Но он испы­тывает тягостное неудобство от необходимости откровенно про­сить о помощи. И он просчитывает другой вариант, в котором по­лучение материальной поддержки не будет выглядеть как просьба о сострадании. Роль просителя не в его характере. Такое положе­ние ущемляет его самосознание, и в качестве достойной альтерна­тивы он видит возможность получения литературного гонорара.

Поэтому он продолжает: «Далее. Мне пишет Зиновьев, что ста­тьи мои по «Национальному вопросу» выйдут отдельной брошю­рой, ты ничего не знаешь об этом? Дело в том, что если это верно, то следовало бы добавить к статьям одну главу (это я мог бы сделать в несколько дней, если только дадите знать), а затем я надеюсь (впра­ве надеяться), что будет гонорар (в этом злосчастном крае, где нет ничего, кроме рыбы, деньги нужны, как воздух). Я надеюсь, что ты в случае чего постоишь за меня и выхлопочешь гонорар... Ну-с, жду от тебя просимого и крепко жму руку, целую, черт меня дери... Привет Стефании, ребятам Привет Бадаеву, Петровскому, Самой­лову, Шагову, Муранову (большевики-думцы. — К. Р.). Неужели мне суждено прозябать здесь четыре года?.. Твой Иосиф».

Видимо, он не сразу решился послать и это письмо. И к нему то­же появляется приписка: «Только что узнал, что, кажется, в конце августа Бадаевым пересланы для меня в Ворогово (Енисейский уезд) не то 20, не то 25 рублей. Сообщаю, что я их не получил еще и, должно быть, не получу до весны. За все свое пребывание в Туруханской ссылке получил всего 44 рубля из-за границы и 25 рублей от Петровского. Больше я ничего не получал. Иосиф».

Пока, раздираемый терзаниями между ущемленной гордостью и отчаянностью своего существования, он выдавливает из себя эти просьбы, — деньги для него пришли. Деньги из-за границы, уже в ноябре — (100 рублей) для побега, — поступили, но не на его имя, а на адрес Свердлова. Однако получивший их Свердлов без всяких моральных и этических терзаний счел, что они предназначены только ему. То есть фактически он присвоил часть денег, предна­значенных товарищу.

Письмо от Зиновьева, о котором Иосиф Джугашвили упомина­ет в обращении к Малиновскому, пришло в конце ноября. Зиновь­ев писал 29 октября/ 9 ноября из-за границы, что брошюра И.В. Джугашвили по национальному вопросу «готовится к печати». Одновременно он обещал прислать положенный гонорар и проси­мые книги для работы «над национальным вопросом далее». Меж­ду тем с установлением санного пути к нему наконец начинают до­ходить вести. Правда, только вести, но не помощь.

7 декабря 1913 года он пишет Зиновьеву: «Пишу открытку, так лучше. Письмо от 26 (октября) получил. Книжки Каутского и про­чих еще не получил. Скверно. Сейчас у меня под руками новая бро­шюра Кострова (на грузинском языке), и мне хотелось бы коснуть­ся заодно всех. Еще раз прошу прислать. Кстати. Получил повестку о какой-то посылке (кажется, книги) из Тифлиса — не те ли самые книги? Очень рад (еще бы!), что ваши дела на родине идут удовле­творительно. Да иначе и не могло быть: кто и что может устоять против логики вещей? Рад, что разрыв во фракции произошел те­перь, а не полгода назад: теперь никому из мыслящих рабочих не покажется разрыв неожиданным и искусственным... Получил все­го 45 р. (Берн) и 25 (от Петр.[овского]). Больше ничего ни от кого не получал пока. У меня начался безобразный кашель (в связи с моро­зами). Денег ни черта. Долги. В кредит отказывают. Скверно. Видел А(ндрея) (Свердлова. — К. Р.). Устроился недурно. Главное — здо­ров. Он, как и К. Ст., пропадает здесь без дела...» Кстати, в этой от­крытке речь идет все о тех же небольших деньгах, о получении ко­торых он уведомил и Малиновского.

Он болен, беден и одинок, но его самолюбие не позволяет ему больше открыто просить о содействии. Он упоминает о своих лич­ных затруднениях лишь вскользь — между строк. Но деньги на жизнь необходимы. (Похоже, у него нет денег даже на почтовые марки для писем.)

Сердясь на свою «слабость» и болезнь, после некоторых колеба­ний через два дня, 9 декабря, он все же пишет Зиновьеву новую от­крытку: «В своем письме от 26 октября пишете, что будете присы­лать мне мой «долг» по маленьким частям. Я бы хотел, чтобы Вы их прислали возможно скоро по каким бы маленьким частям ни было (если деньги будут, шлите прямо на меня в Костино). Говорю это потому, что деньги нужны до безобразия. Все бы ничего, если бы не болезнь, но эта проклятая болезнь, требующая ухода (т.е. денег), выводит из равновесия и терпения. Жду. Как только получу немец­кие книги, дополню статью и в переработанном виде пошлю...»

Эти его письма стоило привести не потому, что в них открыва­ется маленькая житейская трагедия, и даже не потому, что они пе­редают тяжесть тех условий, в которых пребывал Иосиф Джуга­швили в первый год своей жизни в Туруханской ссылке.

Дело в том, что пишущая «литературная» сволочь позже стала спекулировать на этой теме. На этом, скрываемом им «крике» че­ловеческого «отчаяния». Нечистоплотная категория сочинителей представляла его просьбы из ссылки о деньгах как проявление не­кого «иждивенчества». Парадокс в том, что сама эта публика зара­батывала на циничной инсинуации, извращении этой темы столь­ко денег, что ссыльному можно было бы с роскошью жить до кон­ца своей жизни — безбедно...

Между тем, трактуя подобным образом его просьбы, авторы умышленно скрывают, что речь идет о конкретном периоде его жизни, когда он действительно оказался в тяжелейшем положе­нии. Более того, никакой значительной помощи он так и не полу­чил.

Выполняя «обещание», Иосиф Джугашвили начинает работу над большой рукописью. Очевидно, что пишет он ее уже для зара­ботка. Но ожидаемой реакции на его обращения нет; и после Но­вого года он снова обращается к Зиновьеву: «11 января. Почему, друг, молчишь? За тебя давно писал какой-то Н., но, клянусь соба­кой, я его не знаю. От тебя нет писем уже 3 месяца. Дела... Новость: Сталин послал в «Просвещение» большую-пребольшую статью «О культурно-национальной автономии». Статья, кажется, ладная. Он думает, что получит за нее порядочный гонорар и будет таким об­разом избавлен от необходимости обращаться в те или иные места за деньгами (курсив мой. — К. Р.). Полагаю, что он имеет право так думать.

Кстати: в статье критикуется брошюра Кострова (на грузин­ском языке) в связи с общими положениями культур-автономи­стов. Ну-с, жму руку. Мой привет знакомым».

Свою статью Сталин отправил в Петербург Сергею Аллилуеву. Дочь Аллилуева Александра позже писала в воспоминаниях, что «из Курейки он прислал отцу законченную рукопись своего труда по национальному вопросу. Он просил передать эту рукопись за границу Ленину, который ждал эту работу. Вместе с сестрой Надей мы отнесли рукопись Бадаеву, который отправил ее Владимиру Ильичу».

Он не преувеличивает значимость своей работы. 12 марта 1914 года Зиновьев сообщил Александру Трояновскому: «От Сталина пришла большая статья против новой книжки Кострова (Нирадзе) о культурно-национальной автономии. Затрагивает только эту тему. Останетесь довольны».

Обратим внимание, что в своем письме Зиновьеву Сталин, едва ли не впервые, использует прием, который он будет широко упот­реблять в будущем. Он говорит о себе в третьем лице, не навязывая своего мнения, а как бы отстраняясь от него. Это своего рода при­зыв к объективной оценке высказанного им. Он открыто показы­вает, что его точка зрения может быть оспорена.

Через полгода его пребывания в ссылке наконец-то (!) на его имя приходят денежные переводы, но об этом сразу же становится известно властям. И 29 января 1914 года из Петербурга в Красно­ярск полетела телеграмма директора Департамента полиции С. Белецкого, в которой говорится, что 28 января, кроме посланных ранее 100 руб. Свердлову, отправлено еще 50 рублей Джугашвили «для организации побега». В связи с этим Белецкий требует «Бла­говолите принять меры к предупреждению побега».

Власти отреагировали без промедления. Енисейское ГЖУ не­медленно сделало запрос туруханскому полицмейстеру о сумме полученных И. Джугашвили денег, и на следующий день (30 янва­ря 1914 г.) И. Кибиров докладывал: «Сообщаю Вашему высокобла­городию, что на имя административно-ссыльного Иосифа Джуга­швили в туруханском почтовом отделении получено три перевода по телеграфу, один из Петербурга от Т. Виссарионовича Джуга­швили на 50 руб., второй из Тифлиса от Александры Семеновны Монаселидзе на 10 руб. и третий из Петербурга от А.Е. Бадаева на 25 руб., всего 85 руб. (курсив мой. — К. Р.), и Джугашвили лишен казенного пособия за февраль, март, апрель, май, июнь и июль 20 дней, хотя Джугашвили их еще не получил из почты, но это обстоятельство, по моему мнению, не может препятствовать ли­шению пособия».

Да. В конце февраля он все же получил так долго ожидаемые деньги, но одновременно его лишили казенного содержания на шесть месяцев вперед. И все же поступившая, в конце концов, эта незначительная сумма дает ему повод вернуться к своим планам. Он не отбрасывал мечты о побеге.

Но, как писала Швейцер: «Условия Туруханского края для по­бега были неимоверно тяжелыми». Действительно, за время ко­роткого полярного лета навигация была непродолжительной. Зи­мой можно было передвигаться только на нартах, запряженных собаками или оленями. Снег выпадал в человеческий рост. Три ме­сяца в году разбросанные на отдалении станы были совершенно изолированы от внешней жизни. Всякая связь с внешним миром обрывалась: осенью приходилось ждать санного пути; весной дви­жение прекращалось потому, что собаки и нарты проваливались в желеобразное месиво рыхлеющего снега.

Но, вглядываясь в карту, Иосиф Джугашвили снова начинает вынашивать мысли о побеге. И его план необычен. Он понимает: подняться вверх по стремительному и многоводному Енисею про­тив течения можно только на пароходе, но это означало, что его пе­рехватят на первой же пристани. Поэтому он полагает покинуть место ссылки не через центральную Сибирь. Его план предусмат­ривал спуститься вниз по реке до Северного Ледовитого океана и далее, пароходом, через Карское и Баренцево моря пройти в Евро­пу. Конечно, это был смелый, можно сказать, дерзкий план, и его исполнение требовало денег. Причем немалых.

Для осуществления своего замысла он решает заняться ино­странными языками. И 27 февраля 1914 года в письме во Фран­цию некоему Г. Белинскому он пишет: «Т-щ! По слухам, в Париже существует «Общество интеллектуальной помощи русским ссыль­ным», а вы, оказывается, состоите его членом. Если это верно, про­шу Вас прислать мне франко-русский карманный словарь и не­сколько № какой-либо английской газеты. Ваш адрес получил от ссыльного Бограда. Сведения обо мне, если они Вам понадобятся в связи с присылкой книг, можете получить у Ю. Каменева, коему, кстати, шлю свой сердечный привет. Административно-ссыль­ный — Иосиф Джугашвили...».

Его план оригинален и смел, но ему не суждено было осущест­виться. Еще накануне, 24 февраля, секретный сотрудник Енисей­ского разыскного пункта «Кирсанов» донес: «Гласно-поднадзор­ные Джугашвили и Свердлов предполагают с места высылки бе­жать. Если не удастся на юг, то на первом же ожидающемся летом к устью Енисея пароходе».

На донесении сексота была начертана резолюция: «Джугашви­ли и Свердлова выселить на станок севернее с. Монастырского, где нет других ссыльных, и специально для наблюдения за ними при­ставить двух надзирателей». Это была очевидная «роскошь» — не каждому ссыльному «предоставляли» персонального жандарма. И, чтобы воспрепятствовать побегу, его загоняли «на 80 верст север­нее Полярного круга» и «на 200 верст севернее» прежнего места пребывания.

Таким образом, неугомонный член ЦК партии большевиков получил от властей персональный «угол» в империи и личного «ох­ранника». «В марте 1914 г., — рассказывал позже местный житель

Иван Тарасеев, — из станка Костино в Курейку привезли ссыльных И.В. Сталина и Я.М.Свердлова. Привезли на двух лошадях надзира­тель Лалетин и возчик. Возчик в Курейке знал только двух Тарасеевых, а поэтому заехал на квартиру Тарасееву Алексею Яковлевичу».

Курейка была маленьким «станом», затерявшимся за Поляр­ным кругом в огромной «туруханской пустыне». Не считая старой, покосившейся и заброшенной избы Якова Тарасеева, в Курейке было восемь домов. В этих избах жили 67 человек, по 8—9 в каж­дой. «Это, — вспоминала бывшая ссыльная В. Швейцер, — самое северное поселение Туруханского края. Про Курейку можно было без преувеличения сказать, что она находится на краю земли. Зима длится здесь 8—9 месяцев, и зимняя ночь тянется круглые сутки. Здесь никогда не произрастали хлеба и овощи. Тундра... Человек при 65-градусном морозе ютился в юрте».

Оказавшись в этом глухом месте, где нетрудно потерять даже счет времени, Иосиф Джугашвили 16 марта отправил на имя на­чальника Главного тюремного управления заявление с просьбой вернуть ему часы, изъятые во время пребывания в петербургском доме предварительного заключения.

Итак, прибыв в Курейку, ссыльные поселились на квартире Тарасеевых. Однако вместе они прожили недолго. И антагонисты Сталина — недоброжелатели, рисующие его образ только черны­ми красками, — описывая туруханской период вождя, не преми­нут сделать ссылку на Якова Свердлова, жаловавшегося в письмах жене на «невыносимость в личном общении» с товарищем.

Но можно ли доверять молодому партийному работнику — «товарищу Андрею» — в такой оценке? Так ли уж «свят и безгре­шен» Янош Соломон Мовшевич, канонизированный партийной пропагандой в образе Якова Михайловича Свердлова? В чем дейст­вительная причина взаимного охлаждения двух ссыльных?

Идиотских версий вокруг этой истории много. Среди них и та­кая: якобы Сталин кормил соседа из миски, из которой ела его со­бака (кстати, собаки в это время у него еще не было); по другой — он «отбирал у Свердлова тарелку с супом». Авторы, не опускаю­щиеся до деградации, считают, будто предпосылкой конфликта стало то, что Иосиф Джугашвили, «не приученный» холостяцкой аскетической жизнью нелегала к «домашнему хозяйству», перело­жил на товарища заботы: «пилить дрова, носить воду, мыть посу­ду...». При этом все ссылаются на письма Свердлова.

Да, уже через полторы недели после поселения в заброшенном стане Свердлов 22 марта написал своей приятельнице Л.И. Бессер: «Устроился я на новом месте значительно хуже. Одно то уже, что я живу не один в комнате. Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с кот(орым) мы встречались в ссылке, другой ссылке. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка (курсив мой. — К.Р.). На этой почве нервничаю иногда. Но это не так важно. Гораздо хуже то, что нет изоляции от хозяев. Комната примыкает к хозяйской и не имеет отдельного хода. У хозяев — ребята. Естест­венно, торчат часами у нас. Иногда мешают».

Претензии Свердлова к соседу невразумительны и туманны. Но если взять на веру, что причиной конфликта стала «лень» сосе­да, то в действительности все обстояло как раз наоборот. Иосиф, приученный матерью к порядку и не избалованный семейной жизнью, все делал сам. Словно отвергая появление подобных инси­нуаций, стражник Мерзляков свидетельствовал: «Пищу готовил И.В. Сталин исключительно сам».

Но из текста письма вытекает, что как раз «сторонник мини­мального порядка» признается в склонности не обременять себя домашними заботами. Впрочем, неряшливость в быту, вообще, ха­рактерная черта многих евреев. Поэтому не Джугашвили, а обле­нившийся сосед мог попытаться переложить все «домашние» за­боты на товарища. И, возможно, «индивидуализм хорошего пар­ня» заключался в том, что, не желая выполнять роль «слуги», он предлагал товарищу делать часть работы, и эта настойчивость «нервировала» Якова.

В любом случае очевидно, что ярко выраженным индивидуализ­мом отличался именно Свердлов. Лишенный возможности уеди­нения в условиях ссылки, он жалуется в письме на местных жите­лей; особенно на детей, проявлявших наивное любопытство к по­стороннему человеку. «Они приходят, — пишет Свердлов, — усаживаются и сидят молча около получаса, потом вдруг встают и говорят: «Ну, я должен идти, до свидания!» Как только один уходит, тут же появляется другой, и все повторяется. Как будто нарочно они приходят вечером, в самое лучшее время для чтения».

Пожалуй, Свердлова даже можно понять. Столкнувшись с на­ивным любопытством деревенских жителей — не абстрактных, а реальных, серых, забитых людей, во имя которых, казалось бы, и го­товилась революция, — он раздражается. В отличие от него Иосиф Джугашвили к этим визитам относился добродушнее, можно ска­зать, — философски. Позже он рассказывал Аллилуевым про своих соседей хантов: «Один приходил чаще других. Усядется на корточ­ках и глядит не мигая на мою лампу-молнию. Точно притягивал его этот свет. Не проронив ни слова, он мог просидеть на полу целый вечер... Мы вместе ужинали мороженой рыбой. Я тут же строгал ее. Голову и хвост получал Тишка (собака Джугашвили. — К.Р.)».

Сталин иначе относился к местному населению. Очевидцы рас­сказывали, что однажды он спас девочку, умиравшую от воспале­ния в горле. Обладая некоторыми познаниями в медицине, он су­мел через трубку высосать гной из фурункула, душившего ребенка, рискуя сам погибнуть от инфекции. Это поступок тургеневского Базарова, но не в романе, а в жизни.

Так в чем же причина конфликта? Кто же был инициатором «разъезда» двух ссыльных? Не вдаваясь в подробности, Свердлов так рассказывал отбывавшему ссылку в Туруханском крае питер­скому рабочему Иванову про причины своего переселения на дру­гую квартиру: «По прибытии в ссылку я поселился в его (И. Джуга­швили. — К. Р.) хижине, но вскоре он не стал со мной разговаривать и дал понять, чтобы я освободил его от своей персоны, и тогда я стал жить отдельно от него».

Из этого простого, но довольно скользкого объяснения следует, что «не неуживчивость» Иосифа стала причиной переселения Свердлова, а то, что Джугашвили перестал разговаривать с ним, практически объявил своему товарищу бойкот. Но он не просто разочаровался в товарище — тот стал ему безразличен, и он даже не ищет со Свердловым примирения, перестав с ним общаться и разговаривать до конца совместного пребывания в Курейке.

То есть конфликт был не на почве «обслуживания кухни» и да­же не на несовместимости национально-культурных традиций и характеров, а на основе чего-то личного, что Джугашвили показа­лось достойным разрыва отношений. Несомненно, что 36-летний Иосиф и более молодой, 29-летний Яков обладали различным жиз­ненным опытом, несхожими характерами и отличались даже рос­том — Яков был ниже.

Но являлся ли незаурядностью сам «товарищ Андрей»? Каким он представлялся своим современникам?

Вячеслав Молотов, дававший меткие оценки многим политиче­ским деятелям в беседах с Феликсом Чуевым, говорил о Свердлове: «Еврей. Ничем особенно не выделявшийся, но очень преданный Ленину... громовой голос, прямо черт знает как из этого маленького человека такой чудовищный голос идет. Иерихонская труба! На со­брании как заорет: «То-ва-ри-щи!» Все сразу что такое»? Замолка­ли. Для Ленина был очень подходящий. Все знали, будет говорить то, что Ленин ему поручил. <...> Пропагандист, но главное — орга­низатор, на больших собраниях — короткое выступление, поддер­жать дисциплину... Возможно, Ленин очень жалел его и ценил... он хорошо выполнял задания Ленина... Далеко не заглядывал, не про­являл инициативу (курсив мой. — К. Р.), но честный, партийный, преданный человек, чего мало для руководящего деятеля, — Ленин перехвалил Свердлова... Да, чересчур... — молодой все-таки умер, тридцать четыре года прожил. Да и критиковать его не за что».

Казалось бы, все ясно. И все-таки слабости у будущего председа­теля ВЦИК были. «У Якова Свердлова, — пишет писатель, — после его смерти в сейфе обнаружили 7 заготовленных заграничных пас­портов и семь бланков чистых паспортов. И к ним солидное фи­нансовое подкрепление — золотые монеты царской чеканки на сумму 108 525 рублей, 705 золотых изделий с драгоценными кам­нями.

Заметим еще, что жена Свердлова К.Т. Новгородцева была тай­ной хранительницей алмазного фонда Политбюро (был спрятан на ее квартире). Он предназначался для того, чтобы «в случае круше­ния власти обеспечить членам Политбюро средства для жизни и продолжения революционной деятельности». Каких членов По­литбюро, я думаю, разъяснять не следует. Сталин и его окружение в их число, конечно же, не входили».

Но в 1913 году ситуация была иной, и ссыльные планировали не гипотетический, а реальный побег. Трудно сказать о настроениях Свердлова, а Сталин даже теперь, когда его положение круто изме­нилось, не намеревался проводить в Заполярье вторую зиму, но для него все снова упиралось в финансовый вопрос. Обещанной помо­щи от центра он пока так и не получил.

Никакой. Реально он не получил ничего, кроме неясных обеща­ний. И, встретившись со Свердловым в Курейке, видимо, уже начал догадываться, что его предприимчивый товарищ присвоил ту часть денег, которая по праву предназначалась ему И, чтобы не строить планы побега на этом источнике, он желает убедиться в этом.

Для этого у него были основания. Еще в ноябре 1913 года на имя Иосифа Джугашвили пришла открытка от Малиновского, в которой тот в иносказательной форме уведомлял о высылке денег. Джугашвили пытается выяснить их судьбу, и 20 марта 1914 года в письме депутату Госдумы пишет: «Товарищ Петровский! Прошу передать (это письмо) Роману (Малиновскому — К.Р.). Побеспоко­ил Вас потому, что адреса Романа не знаю. Василий... Месяцев пять тому назад я получил от одного товарища из Пи­тера предложение переехать — переселиться в Питер. Он родом грузин, и ты его знаешь. Он писал, что предложение исходит не от него лично и что если (я) согласен переселиться (бежать. — К. Р.), деньги на дорогу будут. Я написал ему ответ еще месяца четыре на­зад, но от него нет никакого ответа до сих пор. Не можешь ли ты в двух словах разъяснить мне это недоразумение.

Месяца три назад я получил от Кости (Малиновского. — К. Р.) открытку, где он писал: «Брат, пока продам лошадь, запросил 100 рублей». Из этой открытки я ничего не понял и никаких 100 руб. не видел. Да, по другому адресу тов. Андрей (Свердлов. — К. Р.) полу­чил их, но я думаю, что они принадлежат ему, и только ему (кур­сивы мои. — К. Р.). С тех пор я не получил от Кости ни одного письма.

Не получал также ничего уже четыре месяца от сестры Нади (Крупской. — К. Р.). Короче, целая куча недоразумений. Все это я объяснил бы так: были, очевидно, разговоры о моем переселении (побеге. — К. Р.) на службу в Питер. Но разговоры разговорами и ос­тались, и выбор Кости остановился на другом, на Андрее (Сверд­лове. — К. Р.), поэтому и послали ему сто... Верно ли я говорю, брат? Очень прошу тебя, друг, дать мне прямой и точный ответ. Очень прошу не отвечать мне молчанием, как ты делал до сих пор. Ты знаешь мой адрес.

Ясный ответ нужен мне не только потому, что многое зависит от него, но и потому, что я люблю ясность, как и ты, надеюсь, во всем любишь ясность. (Письмо) пришли заказным. Привет твоим друзьям. Привет Стефании, поцелуй ребят».

Конечно, у Иосифа Джугашвили были все основания для недо­вольства. Для него уже, видимо, становилось очевидно, что получив­ший перевод Свердлов забрал себе и чужую часть суммы, но яс­ность он должен был внести не только для себя.

Ситуация приобретала уже принципиальную окраску. Он был просто вынужден уведомить центр, что не «протряс» на личные ну­жды партийные деньги, предназначенные для побега. Правда, из этой переписки не совсем ясно и сейчас: все ли деньги, выделенные ему ЦК, дошли до Туруханска? Похоже, что была и другая сумма, присвоенная, в свою очередь, уже Малиновским.

Впрочем, в любом случае оба «соратника» Иосифа Джугашвили по ЦК выглядят, мягко говоря, непорядочно. Но он напрасно пы­тался прояснить этот инцидент. Вскоре Малиновскому было уже не до формальных оправданий перед преданным им товарищем по организации. О работе Малиновского в качестве секретного со­трудника Департамента полиции стало известно М. Родзянко. То­варищ (заместитель) министра внутренних дел В.Ф. Джунковский известил об этом председателя Госдумы 22 апреля 1914 года, и 8 мая Малиновский положил на стол М. Родзянко заявление о сло­жении с себя полномочий депутата. Провокатор выпал из полити­ческой колоды.

Таким образом, все произошло до банальности просто, и сопос­тавим хронологию. Прибыв на новое место, 15 марта ссыльные по­селились на одной квартире, и обсудить им было что, а через четы­ре дня, 20 марта, Джугашвили послал письмо Малиновскому Ви­димо, на следующий день состоялся его откровенный разговор с «товарищем Андреем», и уже 22-го числа Свердлов жалуется в письме к приятельнице, что его сосед «хороший парень, но слиш­ком большой индивидуалист».

Конечно, беззастенчиво присвоив деньги ЦК, Свердлов практи­чески сорвал планы побега товарища. И последний не мог не попы­таться прояснить этот вопрос. Напомним, что когда в 1911 году студент Абрам Иванянц подобным образом распорядился полу­ченной для передачи Джугашвили суммой, то не состоялся его по­бег из сольвычегодской ссылки. Но инцидент со Свердловым был для Сталина морально неприятен. Разобравшись в ситуации, он пе­рестал разговаривать с соседом, и в конце марта тот был вынуж­ден перебраться на другую квартиру. Они не прожили вместе и ме­сяца.

Позже, 27 мая, в письме Л.И. Бессер Свердлов пишет: «С това­рищем теперь на разных квартирах, редко и видимся». В конце июня в письме жене он объяснял: «Со своим товарищем мы не со­шлись «характером» и почти не видимся». И, словно рефреном, он снова возвращается к этой теме в письме жене от 16 ноября: «То­варищ, с которым мы были там (в Курейке), оказался в личном от­ношении таким, что мы и не разговаривали, и не виделись».

Впрочем, вскоре, с началом Первой мировой войны, и сам побег потерял всякий смысл. Поэтому в будущем И.В. Сталин не держал обиды на своего «безынициативного» соседа по ссылке — именем ЯМ. Свердлова была названа столица промышленного Урала, и история партии не умаляла заслуг «товарища Андрея». Правда, Иосиф Джугашвили тоже недолго оставался на квартире у Тарасеевых. В связи с намечавшимся «переносом дома на другое место» в начале апреля, перед Пасхой, он перебрался к Петру Салтыкову, где пробыл «лишь 20 дней», а затем — к его родственнику Фи­липпу.

Но не взаимоотношения с нещепетильным товарищем соста­вили в этот период проблему для И. Джугашвили. Появление в Ку­рейке таинственных «политических», выступавших против самого «Царя», вызвало естественное внимание местных жителей, и курейским старожилам запомнился конфликт ссыльного с надзирав­шим за ним стражником. С большими усами и окладистой рыжей бородой, «свирепый и жестокий» Иван Лалетин являл собой за­конченный тип держиморды.

Впрочем, человек ограниченного мышления, грубый, но рьяно соблюдавший предписания начальства, деревенский жандарм дей­ствительно опасался побега ссыльного и «часто ходил проверять Сталина не вовремя»; даже ночью, бесцеремонно «вваливаясь в его комнату без стука». Федор Тарасеев вспоминал, как однажды вече­ром, когда Лалетин нагло ворвался к ссыльному, тот «в шею выгнал этого мерзавца». И жители видели, как, трусливо размахивая обна­женной шашкой впереди себя, жандарм пятился к Енисею, а «то­варищ Сталин шел на него, возбужденный и строгий, со сжатыми кулаками».

Колхозница Мария Давыдова в 1942 году объясняла этот эпи­зод иначе. «Однажды Иосиф Виссарионович взял у моего брата ру­жье и хотел сходить на охоту. А охота у нас рядом, тайга начинается под окном. Жандарм Лалетин налетел на Иосифа Виссарионовича, обнажил шашку и хотел его обезорркить. Брать ружье товарищу Сталину не разрешалось. Но товарищ Сталин не отдал ружья жан­дарму, а возвратил брату. Помню, тогда жандарм порезал Иосифу Виссарионовичу руки». Конфликт между ссыльным и стражником завершился тем, что пристав Кибиров был вынужден заменить стражника.

Но лето 1914-го уже приближалось и к суровому заполярному краю. Мир ждали небывалые потрясения. Не предполагая этого, ссыльный не оставляет своего плана морского «путешествия» в Ев­ропу. Он настойчиво штудирует иностранные языки и 20 мая пи­шет за границу Зиновьеву.

«Дорогой друг. Горячий привет вам и В. Фрею. Сообщаю еще раз, что письмо получил. Получили ли мои письма? Жду от вас кни­жек Кострова. Еще раз прошу прислать книжки Штрассера, Панекука и К.К. Очень прошу прислать какой-либо (общественный) английский журнал (старый, новый, все равно — для чтения, а то здесь нет ничего английского, и боюсь растерять без упражнения уже приобретенное по части английского языка). Присылку «Правды» почему-то прекратили, — нет ли у вас знакомых, через которых можно было бы добиться ее регулярного получения? А как Бауэр? Не отвечает? Не можете ли прислать адреса Троянов­ского и Бухарина? Привет Вашей супруге и Н. (Крупской. — К. Р.). Крепко жму руку. Где [Рольд]. Я теперь здоров».

В этот же период в маленьком стане произошло заурядное, од­нако привлекшее внимание исследователей событие, вызвавшее кривотолки. Когда Джугашвили и Свердлов были доставлены в Ку­рейку, здесь отбывали ссылку несколько уголовников. И еще «при­мерно в 1913» году у одной из дочерей жительницы стана «родился ребенок, который умер. В1914 г. родился второй ребенок...».

В связи с тем, что беременная была несовершеннолетней, явив­шийся в стан весной пристав И.И. Кибиров «очистил Курейку от этих сожителей», но в 1956 году история с рождением двух вне­брачных детей у молодой женщины из забытого богом поселка стала предметом разбора Хрущева и председателя КГБ Серова. На­чиная «антикультовскую» кампанию, Хрущев намеревался исполь­зовать этот факт для нравственной дискредитации Сталина, при­писав ему их отцовство.

Но даже у нагловатого Никиты, все-таки не понаслышке знако­мого с технологией изготовления детей, видимо, хватило ума сооб­разить, что ни ребенок, умерший в 1913 г., ни родившийся в 1914 году никак не могли иметь отношения к политическому ссыльно­му. Впрочем, такая попытка «пристроить» к Сталину «детей лейте­нанта Шмидта» была не единственной. Одно из таких «отцовств» любители пикантных историй связывают с его первой, сольвычегодской, ссылкой. Но, как и в изложенном случае, комичность си­туации в том, что в анкете некоего Кузакова, намекавшего позже, что он «сын» Сталина, «в графе год рождения стоит 1908 год...», а Иосиф Джугашвили оказался в этой ссылке лишь в конце февраля 1909 года.

Джугашвили не смог реализовать своего плана побега, но о том, что он был реален, свидетельствует сообщение, промелькнувшее летом 1914 года в иностранных газетах. Из него следует, что один из ссыльных, находившихся в Курейке, когда туда прибыл Джуга­швили, как раз этим летом бежал в Западную Европу на пароходе норвежской Сибирской компании «Ранга».

Возможно, в связи с выяснением обстоятельств этого побега, в начале июля по распоряжению енисейского губернского управле­ния надзиратель за административными ссыльными в стане Курейка Сергей Хорев доставил «административно-ссыльных Иоси­фа Джугашвили и Ивана Космыля» в Монастырское. Здесь Джуга­швили ждали новости — с 25 июня в Монастырском находился Сурен Спандарян, а 5 июля он получил бандероль с книгами из Пе­тербурга.

Еще накануне вызова Джугашвили к туруханскому приставу «благополучную» Европу потрясло событие, отозвавшееся долгим эхом во всем цивилизованном мире. Утром 28 июня наследник ав­стро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд с женой и пышной свитой выехал в Сараево на легковых автомобилях. Здесь на набережной Аппель, протянувшейся вдоль реки с приятным названием Милячка, где кортеж ликующе приветствовали встре­чавшие, неожиданно раздался взрыв бомбы. Бомба, брошенная от­куда-то из середины толпы, начиненная нарубленной свинцовой проволокой и ржавыми гвоздями, громко рванула за колесами зад­него автомобиля; в домах посыпались стекла, закричали раненые. Фердинанд не пострадал. Бомбиста схватили, и кортеж двинулся дальше.

В узком переулке улицы Франца Иосифа студент Гаврила Принцип стрелял почти не целясь — эрцгерцога сразила третья пуля.

Однако не эти три негромких выстрела стали прологом нечело­веческой бойни. Примечательно, что еще до покушения в Сараеве, весной 1914 года, военный министр России Сухомлинов в интер­вью «Биржевым новостям» заявил: «Россия готова, но... готова ли Франция?»

В это лето царила адская жара. Она словно накаляла политиче­ские страсти. В отрезке дней, между выстрелами Г. Принципа и на­чалом войны, чаши весов колебались под переменным давлением интересов. Июнь прошел во взаимных обменах визитами послов европейских держав. 23 июля Вена предъявила ультиматум Сер­бии. Сербское правительство скрепя сердце 25-го числа приняло 9 пунктов ультиматума, кроме десятого, в котором Вена требовала австрийскими штыками навести «порядок» в Сербии. Даже гер­манский кайзер понял логику сербов. Но австрийцы объявили сер­бам войну, и министр иностранных дел Сазонов заявил: «Австро-сербский конфликт не может оставить Россию безучастной».

Дальше события развивались уже по принципу падающего до­мино. Когда личным решением Николая II 29 июля Россия объяви­ла частичную мобилизацию, то в тот же день германский посол за­читал Сазонову ноту с требованием прекращения военных приго­товлений. Но вместо дипломатической паузы 30 июля телеграфы российской столицы прекратили частные передачи, и по проводам был передан указ о всеобщей мобилизации. 31 июля германский посол Пурталес заявил, что если к 12 часам 1 августа Россия не объ­явит демобилизацию, то Германия мобилизуется полностью.

Русский царь не уступил. И 1 августа (19 июля по ст. стилю) гер­манский кайзер Вильгельм II объявил войну России. Германская нота заканчивалась словами: «Его величество Кайзер от имени им­перии принимает вызов». Через день о состоянии войны с Герма­нией заявила Франция, а 4 августа — Англия.

Мир перешагнул роковую черту. В Петербурге на Исаакиевской площади толпа патриотов громила германское посольство. На митингах в Берлине ораторы утверждали, что «железное испол­нение долга — ценный продукт высокой германской культуры», а газеты предрекали, что война будет молниеносной...

Переделка мира военными средствами назревала задолго до са­раевских выстрелов; война отвечала интересам наиболее влиятель­ных и обеспеченных кругов российской и мировой элиты, обога­щавшихся на военных заказах и стремившихся к новым рынкам для расширения сфер сбыта. Впрочем, войну ждали как «справа», так и «слева». Еще в ноябре 1912 года на Базельском конгрессе II Интернационала утверждалось, что предпосылки социальной революции созрели, и, если война начнется, она «вызовет экономи­ческий и политический кризис», который ускорит «падение гос­подства капитала».

Однако, когда война стала реальностью, в Берлине и Петербур­ге, Вене и Париже, Праге и Лондоне солдат провожали как героев, которые в считанные месяцы принесут на штыках победу своим странам. В России на митингах призывы свергнуть самодержавие сменились взрывом патриотического оптимизма. Национально-патриотические чувства проявляли не только обыватели стран, вступивших в войну. Немецкая газета рабочих «Форвертс» («Впе­ред») призывала собраться под знамена кайзера, чтобы противо­стоять «темным и диким силам с Востока»: «Мы, немецкие рабо­чие, не позволим, чтобы армия русского царя угрожала передовому пролетариату Германии созидать новое счастливое общество! Мы охотно идем на войну с царизмом...»

В августе 1914 года Русская армия мобилизовалась за сорок дней, германская — за семнадцать; уже 2 августа Берлин начал вторжение во Францию и Бельгию. В сентябре началась битва на Марне. Немцы рвались в Париж, и Антанта потребовала от Петер­бурга ускорения начала боевых действий до завершения мобилиза­ции. Тогда две русские армии вторглись в пределы Пруссии; пер­вой армией командовал Павел Карлович Ренненкампф, второй — Александр Васильевич Самсонов. Австрийцы бежали перед арми­ей Самсонова, но, оторвавшись от тылов, армия завязла среди Ма­зурских болот и песков. Противник взял Самсонова в полукольцо. Армия сражалась, высекаемая пулеметным огнем и выбиваемая мощью тяжелой германской артиллерии. Первая армия на соеди­нение с ней не пошла. При выходе из окружения Александр Сам­сонов застрелился, но Париж был спасен.

Август — сентябрь 14-го года на Восточном фронте прошел для России с переменным результатом. Если в операции с целью захва­та Восточной Пруссии Северо-Западный фронт потерпел пораже­ние и отступил, то в Галицийской — отбросив австро-венгерские армии в Галиции и Польше за реки Сан и Дунаец — русские вой­ска создали угрозу вторжения в Венгрию и Силезию. На западной стороне фронта германские армии наступали на Париж. На реке Марне они были остановлены англо-французскими войсками. Осе­нью на стороне германского блока в войну вступила Турция, а в ок­тябре — ноябре произошло первое сражение у Ипра. После не­удачной попытки германских командующих ликвидировать ипрский выступ Западный фронт, раздвинувшийся до Северного моря, стал сплошным. Война приобретала тяжелый, затяжной позици­онный характер и на Востоке.

Главная квартира русской Ставки находилась в Барановичах. Дядя царя — Николай Николаевич — не был способным полко­водцем, но и не все определялось талантами военачальников. За су­тки войны только в обороне артиллерия пожирала 45 000 снаря­дов, тогда как все военные заводы давали за день только 13 тысяч; скоро выяснилось, что не хватает винтовок, а для имевшихся — па­тронов. Часть солдат была без сапог, люди отмораживали ноги; и там, где были перебиты офицеры, началась массовая сдача в плен.

В солдатских бараках сидел почти миллион человек; их не отправ­ляли на фронт из-за отсутствия обмундирования. Ратники ехали на передовую под германские пулеметы с палками, в гражданской одежде, прикрыв ее шинелями.

С началом войны Иосиф Джугашвили оставил мысли о побеге. Бежать было некуда. Он ждал вестей о событиях извне, а они за По­лярный круг доходили медленно. Почта прибывала только 8—9 раз в год; за лето в Курейку заходил лишь один пароход. «В 1914 г. в конце сентября, — пишет ВА Швейцер, — когда последняя баржа пришла в Туруханский край... я застала тов. Сталина в селе Мона­стырском, он гостил здесь у Сурена Спандаряна».

В Курейку он вернулся один; Свердлов получил разрешение ос­таться в Селиванихе. Предстояла очередная долгая зима, удручав­шая своим однообразием и ощущением полной затерянности в этом краю бесконечных просторов и суровых холодов. Где-то дале­ко за таежными буреломами и горными хребтами остались земля его детства и юности; казалось, что в ином мире пребывала и сама Россия. Теперь это был еще более отдаленный мир. Взбесившийся мир, где над окопами рвалась орудийная шрапнель, где пулемет­ные очереди косили солдат и офицеров, где инженеры и ученые придумывали все более изощренные средства для массового убий­ства людей.

На фоне всеобщего безумия проблемы одинокого ссыльного уже совершенно ничего не значили. Он отдавал себе в этом полный отчет. Вторую северную зимовку он встретил уже во всеоружии практического опыта, но теперь, после крушения планов побега, его все больше одолевала ностальгия. Всматриваясь в покрытую снегом равнину, сливающуюся у горизонта с низко нависшим се­рым небом, он мысленно возвращался на Кавказ, перебирая в вос­поминаниях картины природы, запечатленные с детства. Зелень, покрывающая склоны гор, прозрачная свежесть горных ручьев и рек, оживленная суета на узких улочках и базарах южных горо­дов — все это казалось видениями, существовавшими вне реально­сти.

Резкая метаморфоза его настроений не подлежит сомнению. В письме жене С. Аллилуева 25 ноября 1914 года он пишет: «Очень-очень Вам благодарен, глубокоуважаемая Ольга Евгеньев­на, за Ваши добрые и чистые чувства ко мне. Никогда не забуду Ва­шего заботливого отношения ко мне!

...Посылку получил. Благодарю. Прошу только об одном — не тратиться больше на меня: Вам деньги самим нужны. Я буду дово­лен и тем, если время от времени будете присылать открытые письма с видами природы и прочее. В этом проклятом крае приро­да скудна до безобразия — летом река, зимой снег, это все, что дает здесь природа, — и я до глупости истосковался по видам природы, хотя бы на бумаге».

Конечно, минувший год многому научил его. Дом из растрес­кавшихся бревен, в котором жил Сталин, стоял на возвышенности рядом с широким Енисеем. Зимой его чуть не до крыши заносило снегом. Поселение находилось на месте впадения в Енисей быст­рой речки Курейки. На берегу было разбросано несколько дере­вянных домишек, отстоявших на большом расстоянии друг от дру­га. Он быстро усвоил навыки и приемы, с помощью которых мест­ные жители добывали рыбу. Рыболовные принадлежности он покупал у приезжавших в стан торговцев, а лесу изготавливал сам. Но было ли это праздной страстью? Развлечением? Вряд ли. Конеч­но, рыбалка скрашивала одиночество, но она стала и необходимым условием существования.

В феврале 1915 года тайком от стражников в Курейку приехали гости. Как вспоминала Вера Швейцер, она и Сурен Спандарян в «бесконечную полярную ночь», на собаках по Енисею через без­людные пространства, «под несмолкаемый вой волков» проехали 200 километров.

Хозяин встретил гостей с кавказским гостеприимством Прие­хавшие не успели снять с себя «полярную одежду», как он на время исчез и вскоре «шел от реки и на плечах нес огромного осетра». «В моей прорубе, — пошутил он, — маленькая рыба не водится». Взо­ру гостей предстала «небольшая квадратная комната», в одном уг­лу которой стоял деревянный топчан, накрытый аккуратно тон­ким одеялом У противоположной стены располагались охотничьи и рыболовные снасти — сети, оселки, крючки, сделанные им са­мим. У окна — стол, заваленный газетами, журналами и книгами; на стене — керосиновая лампа, а в середине помещения — неболь­шая печка-«буржуйка» с металлической трубой, выходившей че­рез сени.

В комнате было тепло. Вторую зиму Иосиф встретил уже без растерянности. За обедом Сурен Спандарян рассказывал новости: о войне, о работе подпольных организаций, о связи с заграницей. «Особенно долго, — вспоминала В. Швейцер, — шел разговор о войне... Когда Сурен рассказывал подробности о суде над думской фракцией (социал-демократов) и о предательстве Каменева, Ста­лин ответил Сурену: «Этому человеку нельзя доверять — Каменев способен предать революцию»... Шел разговор о Серго Орджони­кидзе, который в это время находился в Шлиссельбургской крепо­сти, об Иннокентии Дубровском, утонувшем в Енисее, и о других товарищах».

Чтобы не утерять фактологическую взаимосвязь повествова­ния, поясним, что при встрече Сталина и Спандаряна в Курейке речь шла и о событиях, получивших импульс еще осенью 1914 года. 1 ноября в большевистской прессе был опубликован, написанный Лениным Манифест ЦК РСДРП «Война и российская социал-де­мократия», призывавший к превращению войны империалисти­ческой в войну гражданскую. В этом же месяце в Озерках близ Петрограда состоялась объединенная конференция, принявшая «пораженческое воззвание» к студентам; члены IV Государствен­ной думы, принявшие участие в конференции, были арестованы. Состоявшийся 10 февраля 1915 года судебный процесс за револю­ционную агитацию приговорил депутатов-большевиков к вы­сылке.

В Курейке гости не задержались. «Мы пробыли, — пишет Швейцер, — у Иосифа Виссарионовича двое суток и, забрав его с собой, вернулись в Монастырское... Ехали вверх по Енисею на со­бачьих нартах. Морозило. Казалось, морозом скован воздух. Трудно дышать. Недалеко над нами вспыхнуло северное сияние, озарив­шее нам путь... Мы ехали двое суток. Останавливались для того, что­бы погреться, дать отдохнуть собакам, покормить их».

В Монастырском Сталина ожидали две посылки. Одна пришла на адрес Спандаряна, другая — на имя пристава Кибирова; в письме от 27 февраля Сурен писал: «Сейчас Иосиф гостит у меня». После этой встречи с Суреном и Верой, ставшими для Иосифа са­мыми близкими людьми, возвращение в Курейку воспринималось еще более тягостно.

...В феврале немецкие войска начали наступление на Августов, Вержболово и Сувалки, стремясь взять в «мешок» части 10-й рус­ской армии. Дорогу Гинденбургу преградил корпус генерала Булга­кова. Хотя и выбитый без остатка, он позволил 10-й армии выйти из окружения.

Но вскоре события приобрели детективную окраску. На кры­ше дома Самуила Гольдштейна, тестя полковника Мясоедова, слу­жившего в армейской разведке 10-й армии, офицеры контрраз­редки нашли антенны, направленные на Германию. Затем было пе­рехвачено письмо полковнику от родственника его жены — Бориса Фрейдберга, в котором последний просил о встрече. Аре­стовать изменника контрразведке приказал работавший в цар­ской Ставке М.Д. Бонч-Бруевич, будущий генерал-лейтенант Со­ветской Армии. Мясоедов «был пойман на месте преступления», когда на одной из литовских мыз передавал пакет с секретными документами. Сразу же были задержаны другие его родственники и сообщники по службе в Северо-Западном пароходстве. С квар­тиры полковника контрразведка вывезла «целых три телеги бу­маг».

На допросах Мясоедов все отрицал, а когда ему называли бога­тых еврейских родственников из Германии, связанных с фирмой его тестя, заявлял: «Можно ли верить жидовским россказням?» По приговору трибунала предателя повесили. Затем газеты сообщили, что и «соучастники казненных государственных преступников Мясоедова и Бориса Фрейдберга: Шлиома и Арон Зальцманы, Отто ригерт, Давид Френберг, Роберт Фальк, Матеуш Микулас пригово­рены судом к смертной казни через повешение».

Слухи о шпионаже в стране усилились, когда «грохнули» поро­ховые склады в Петербурге; 9 мая взлетел в воздух эшелон с бое­припасами в Гатчине, а третий мощный взрыв произошел на Ох­тинском заводе. Нащупав «больное место» в причинах военных не­удач, лидер правых Хвостов заявил с трибуны Госдумы: «Сами продались и нас продали!» Хвостов нацеливал удар на немецкие банки и промышленные концессии, находившиеся в подчинении у германского капитала — «Сименс и Шуккерт», «Сименс и Гальске», «Всеобщая компания электричества»...

И события не заставили себя ждать. В Москве начался немец­кий погром. На улицах рекой лилось вино, со звоном сыпались стекла и в витринах магазинов, принадлежавших евреям с немец­кими фамилиями. Были разгромлены 732 фирмы, убыток составил 52 миллиона рублей. На Красной площади «толпа бранила цар­ских особ, требуя пострижения императрицы в монахини, отрече­ния императора, передачи престола Великому князю Николаю Николаевичу, повешения Распутина... Эти известия вызвали ужас в Царском Селе». Войска применили оружие, и погром был прекра­щен.

В прессе не разрешали писать о Распутине, зато о нем часто пи­сала царю супруга. А Николай II в письмах жене подробно расска­зывал о планах будущих военных операций, не забывая напомнить: «Прошу, любовь моя, не сообщать об этих деталях никому, я напи­сал только тебе». Зачем он ей писал? Императрица не разбиралась в военных делах, зато в них разбирался Распутин. В ноябре 1915 го­да царица сообщала супругу: «Теперь, чтоб не забыть, я должна пе­редать тебе поручение от нашего друга, вызванное его ночным сно­видением. Он просит тебя начать наступление возле Риги...» В ноч­ной атаке у озера Бабите русские солдатские цепи скосил ураганный огонь пулеметов и шрапнели. После революции в бума­гах царицы нашли карту с дислокацией фронтовых соединений, которая готовилась лишь в двух экземплярах — для Николая II и генерала Алексеева. Для чего ей нужна была эта карта? — спраши­вает писатель В. Пикуль.

В июле члены фракции думы Бадаев, Муранов, Петровский, Са­мойлов, Шагов и три «сопроцессника», а также Каменев с началом навигации прибыли в Туруханский край. Сталин вновь отправился в Монастырское. «Вскоре после нашего приезда, — вспоминал Са­мойлов, — в квартире Петровского и Каменева было устроено соб­рание находившихся там в ссылке большевиков, на котором были, кроме нас, девяти сопричастников, товарищи Я.М. Свердлов, К.Т. Новгородцева (жена Свердлова. — К. Р.), Спандарян, его жена Вера Лазаревна... приехавший специально на собрание товарищ Сталин... всего около 18 человек».

Перед возвращением в Курейку Сталин послал письмо Ленину, содержание которого историки так и не выяснили. В середине ав­густа он снова побывал в Монастырском, и в письме за границу от 20 августа Спандарян отметил: «Иосиф шлет вам свой горячий привет». Несколько позже, 28 сентября, Сурен пишет за границу: «Мы сейчас с Иосифом на расстоянии 150 верст друг от друга, но, должно быть, скоро, после окончания распутицы, увидимся, тогда напишем».

...Между тем мировая бойня продолжалась. Второе сражение у Ипра состоялось в апреле — мае 1915 года, здесь германское ко­мандование впервые применило новое химическое оружие. Хлор. Союзные страны наращивали военный потенциал; западные фрон­ты вгрызались в землю, давая возможность Германии разделаться с Россией. Оставив Францию в «осаде», весь 1915 год Германия пере­малывала русские позиции, пустив в ход отравляющие газы, а авст­рийцы применили разрывные пули.

Галиция была оставлена. Янушевич докладывал военному ми­нистру Сухомлинову 6 июня: «Кадры тают, пополнения получают винтовки в день боя... Брусилов тоже начал отход». 12 июля письмом Сухомлинову царь предложил ему отставку. А вскоре Гос­дума 345 голосами против 375 предложила правительству бывше­го министра и его сообщников предать суду и создала особую ко­миссию для «расследования его преступлений». За неподготовлен­ность к войне престарелый военный был приговорен к пожизненному заключению, от которого его освободила револю­ция.

На должность военного министра заступил генерал А.А. Поли­ванов, но неудачи на фронте продолжались, и, сместив в августе с поста Верховнокомандующего своего дядю Николая Николаевича, Николай II сам «воцарил» в могилевской Ставке. Конечно, дело бы­ло не только в полководческих талантах русских генералов и про­исках шпионов. Россию захлестнули спекуляции и аферы, даже в Царском Селе говорили, что нужна «твердая власть». Начались пе­ретасовки в верхнем эшелоне. В октябре 1915 года против России на стороне Германии выступила Болгария. Манифест болгарского царя Фердинанда начинался словами: «Распутинская клика объя­вила нам войну».

Сталин приехал снова в Монастырское осенью, в начале нояб­ря, по первому же санному пути — «показаться местному врачу». Прибывший в сопровождении местного охотника на нартах, за­пряженных четырьмя собаками, он был «в оленьем сокуйе, олень­их сапогах и оленьей шапке». По воспоминаниям одного из ссыль­ных, войдя в дом Спандаряна, он с порога поцеловал Сурена в ще­ку, а ВА. Швейцер в губы, и она, обрадованная и смущенная, оба раза вскрикивала: «Ах, Коба! Ах, Коба!»

Его приезд совпал с пребыванием в Монастырском Владимира Бурцова, получившего к этому времени известность «специалиста» по разоблачению провокаторов. Неожиданное исчезновение с по­литической сцены Малиновского, несомненно, привлекло внима­ние Бурцова. Бывший народник, а позднее видный издатель, он по­лучил разрешение на отбывание оставшегося срока в Твери, и Джугашвили долго беседовал с ним. О чем они говорили, неизвест­но, но, как вспоминала Швейцер, уже перед отъездом Иосиф Джу­гашвили снова посетил Бурцова и передал что-то для пересылки за границу.

В одном из писем от 10 ноября 1915 года Джугашвили писал в большевистский центр: «Дорогой друг! Наконец-то получил ваше письмо. Думал, что совсем забыли раба божьего — нет, оказывает­ся, помните еще. Как живу? Чем занимаюсь? Живу неважно. Поч­ти ничем не занимаюсь. Да и чем тут заняться при полном или поч­ти полном отсутствии серьезных книг? Что касается национально­го вопроса, не только «научных трудов» по этому вопросу не имею (не считая Бауэра и пр.), но даже выходивших в Москве паршивых «Национальных проблем» не могу выписать из-за недостатка де­нег. Вопросов и тем много в голове, а материалу — ни зги. Руки че­шутся, а делать нечего. Спрашиваете о моих финансовых дела

Эксклюзив
16.04.2021
Артем Леонов
Российско-иранский канал может обеспечить евроазиатские перевозки кратчайшим путем.
Фоторепортаж
20.04.2021
Подготовила Мария Максимова
В Государственном историческом музее представлена выставка императорских одежды и принадлежностей.


* Экстремистские и террористические организации, запрещенные в Российской Федерации: «Правый сектор», «Украинская повстанческая армия» (УПА), «Исламское государство» (ИГ, ИГИЛ), «Джабхат Фатх аш-Шам» (бывшая «Джабхат ан-Нусра», «Джебхат ан-Нусра»), Национал-Большевистская партия (НБП), «Аль-Каида», «УНА-УНСО», «Талибан», «Меджлис крымско-татарского народа», «Свидетели Иеговы», «Мизантропик Дивижн», «Братство» Корчинского, «Артподготовка», «Тризуб им. Степана Бандеры», «НСО», «Славянский союз», «Формат-18», «Хизб ут-Тахрир».

*Организации и граждане, признанные Минюстом РФ иноагентами: «Фонд борьбы с коррупцией» А. Навального, Международное историко-просветительское, благотворительное и правозащитное общество «Мемориал», Аналитический центр Юрия Левады, фонд «В защиту прав заключённых», «Институт глобализации и социальных движений», «Благотворительный фонд охраны здоровья и защиты прав граждан», «Центр независимых социологических исследований», Голос Америки, Радио Свободная Европа/Радио Свобода, телеканал «Настоящее время», Кавказ.Реалии, Крым.Реалии, Сибирь.Реалии, правозащитник Лев Пономарёв, журналисты Людмила Савицкая и Сергей Маркелов, главред газеты «Псковская губерния» Денис Камалягин, художница-акционистка и фемактивистка Дарья Апахончич.