Столетие
ПОИСК НА САЙТЕ
13 ноября 2018
Натальин камень в Капитановой слободе

Натальин камень в Капитановой слободе

Рассказ-расследование известного писателя
Николай Черкашин
03.11.2018
Натальин камень в Капитановой слободе

Черкашин Николай Андреевич родился в 1946 г. в г. Волковыск Гродненской обл. Окончил философский факультет Московского государственного университета и заочную аспирантуру на кафедре истории русской философии. Работал в газетах «Комсомольская правда», «Красная звезда» (специальным корреспондентом), «Гудок», «Российская газета» (обозревателем), в журналах «Наш современник» и «Воин», в интернет-газете «Столетие. Ру». В 1992-1995 годы был главным редактором издательства «Андреевский флаг». Служил на подводных лодках Северного флота. Капитан 1 ранга запаса. Награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени, медалями, общественными наградами. Почетный гражданин ассирийского села Урмия.

За первую книгу очерков «Соль на погонах» был удостоен литературной премии им. Николая Островского и премии Ленинского комсомола. Автор многих книг, киносценариев и пьес. Некоторые из них экранизированы и поставлены на сценах разных театров. Лауреат международной премии «Золотой морской кортик», премии имени Михаила Булгакова, первый лауреат международной премии Всехвального апостола Андрея Первозванного «За веру и верность», лауреат всероссийской литературной премии им. Александра Невского, а также премий ряда московских журналов и газет. Произведения Н. Черкашина издавались за рубежом и переводились на языки народов СНГ.

***

Вот уже шестьдесят с лишним лет из-под ног прохожих несется этот женский вопль: «Мужу-другу...Милый... Когда день настанет ужасный... С тобой...»

— Осторожно, не насту­пай! — Толкнул меня при­ятель, и я испуганно отдер­нул ногу: по бордюрному камню тротуара проступали старинные буквы. Пригля­девшись, я понял, что это во­все не бордюрный камень, а гранитный брус, вытесанный из надгробной плиты и уло­женный в бровку тротуара.

Я оглянулся: вокруг шумела летняя Мо­сква. По Новой Басманной почти вплотную к могильному камню проносились колеса троллейбусов и машин, сновали прохо­жие; не глядя под ноги, они наступали на неистертую полировку гранита, на почти не выщербленные буквы надписи и спе­шили дальше по своим вечным житей­ским делам. Справа маячила спина брон­зового Лермонтова, слева вздымал в небо обескрещенные главы храма Петра и Павла, что в Капитановой слободе, между Красными воротами и Разгуляем. Я пере­писал надпись в блокнот; от нее осталась только левая половина эпитафии, правая была стесана, отчего текст напоминал об­рывок записки, найденной детьми капитана Гранта в бутылке:

...«Нещастн...     

...миръ пра...     

...супругь

...iя Хрис...

...Вселись...

...трудный...

...мужу дру..-

...милый ...

... когда ден...

...настанет...

...ужасный...     

...съ тобой...  

   ...огорчен...»

Но даже из того, что сохранилось, можно было понять, что в красном грани­те застыл еще один плач еще одной русской Ярославны...

Об этом камне я узнал лет двадцать на­зад — с тех пор как мой приятель, Михаил Копытин, остерег меня от невольного ко­щунства. Но за эти строки я сел только вчера, потому что вчера утром, спеша по Новой Басманной, увидел, как некая бабуся, выйдя из храма, прилепила к бордюр­ному камню свечечку, зажгла ее и поло­жила к надписи букетик незабудок. Пере­крестилась и пошла дальше. Так странно было видеть горящую свечу на обочине тротуара... Я догнал старушку, расспро­сил. Рассказала она немного, но и это не­многое замкнуло двадцатилетний круг моих хождений мимо Натальиного камня. Натальиного — так назвала его моя собе­седница.

— Натальин, Натальин, — подтвердила она. — А поставила она его в память мужа Андрея. Фамилии я не знаю. Я почему так помню, потому что я сама Наталья Андре­евна. И маму мою Натальей звали. Мне бабушка этот камень показывала, когда он еще вон там стоял — на погосте наше­го храма Петра и Павла. Иду здесь и вдруг будто кто позвал! Глянула под ноги — батюшки-светы! — Натальин камень из тро­туара торчит. Тут как храм закрыли, плиты с погоста пустили на тротуар и дорогу. Вон видите, сколько их еще. На пол-Бас­манной хватило! А для меня тот камень особый был. Отец мой, Андрей Иванович, в гражданскую без вести погиб, ну а маму, как жену белого офицера, в Соловки от­правили. Там она и сгинула. От обоих ни креста, ни могилки. Меня бабушка вырас­тила. Вот сюда мы с ней и ходили, цветы клали к Наталье и Андрею.

— А кто они такие были?

— Бог их знает... Вы про Ксению Пе­тербургскую слышали? По мужу так уби­валась, что юродивой стала, а потом свя­той. Вот и она вроде нее — Наталья Мос­ковская. Муж у нее в море пропал. Так она, говорят, ездила на те скалы, где ко­рабль его разбился, и камень оттуда при­везла. Очень любила Андрея своего...

Вот и вся беседа... Но корабль-то, ко­рабль! Он во второй раз возникал, и все здесь же, в Капитановой слободе.

Теперь о моем приятеле. Михаил Копытин — личность весьма колоритная и хорошо известная когда-то в кругах бывшего Литературного фонда СССР. Служил он похо­ронным агентом при Литфонде и нес на се­бе бремя всех печальных хлопот после смерти какого-либо московского писателя. И, увы, в силу столь мрачной про­фессии отчаянно пил, тем более что делать ему это приходилось еще и вроде бы как по работе — поминать покойного и на кладби­ще, и дома.

Жил Копытин в сталинской высотке на Красных воротах один-одинешенек, не­смотря на свои сорок пять, в огромной квартире, доставшейся от отца — извест­ного конструктора авиационного оружия, лауреата Сталинской премии. На месте этого здания стоял в незапамятные време­на дом, где родился великий сын Москвы Михаил Юрьевич Лермонтов. Об этом и сейчас еще возвещает мемориальная дос­ка на цоколе кремлеверхого небоскреба. По этой ли, чисто топографической причи­не, по иным ли обстоятельствам, но тезка гениального поэта тоже писал стихи. Правда, не под Лермонтова, а под Петра Ершова, автора бессмертного «Конька-Горбунка». Копытинские поэмы я уносил с собой в преиз­бытке всякий раз после гостевого визита. Автор очень надеялся, что мне удастся опубликовать хотя бы одно четверостишие, и обещал похоронить меня, когда настанет срок, по первому разряду аж на Ваганьков­ском кладбище, где в друзьях у него были все — от директора до землекопов. Но по­скольку муза к Михаилу приходила со дна граненого стакана, стихи, несмотря на от­дельные, явно талантливые строчки, в пе­чать не годились. И только сегодня я, ка­жется, смогу отдать ему крохотную толику давнего долга. Дело в том, что однажды я посоветовал Копытину написать стихи о том бордюрном камне, который он мне по­казал. Я даже оставил ему копию полусби­той надписи. Миша прочитал. И случилось чудо: он перестал пить. Он продержался целый месяц, захваченный идеей написать «Поэму о бордюрном камне». По счастью, и похорон никаких в тот месяц не случилось. Миша рылся в библиотеках, расспрашивал московских старожилов, знатоков истории города, кладбищенских знакомцев, коллег по похоронному цеху...

По­эма обещала быть событием. Время от времени он делил­ся со мной своими открытиями: храм, вокруг которого находился уничтоженный погост,— Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла был заложен на месте де­ревянной церквушки в Капитановой слободе по именно­му царскому указу Петра Великого в 1706 году. Освящен спустя 18 лет. Причем архитектурный рисунок будущего храма был сделан императорской рукой. В 1934 году цер­ковь закрыли, а мраморные плиты погоста пустили на ве­ликую реконструкцию столицы, пытаясь построить свет­лое будущее прямо на отеческих гробах.

Самым непостижимым в копытинских изысканиях бы­ло то, что ему удалось вызнать, будто бы Лермонтов неза­долго до гибели просил руки некой москвички, которая предпочла ему морского офицера. Спустя год после ги­бели поэта на дуэли погиб в море и счастливый избран­ник московской красавицы. Невероятным было то, что жизнь Лермонтова, изученная биогра­фами если не по дням, то по неделям, не сулила никому никаких открытий. Состав­лена целая энциклопедия по лермонтоведению. После Ираклия Андроникова ника­ких загадок в жизни автора «Героя на­шего времени», «Бо­родино» и «Демо­на», кажется, не ос­тавалось. И вдруг какой-то похорон­ный агент лезет со своей апокрифиче­ской версией... Что-то в этом роде я и сказал своему при­ятелю. «Поэма о бордюрном камне» так и не была созда­на. Когда спустя ме­сяц я навестил Копытина, тот носился по своей огромной квартире в горячеч­ном возбуждении, грозил памятнику Лермонтова из ок­на:

— Ты знал! Ты все знал! У, анчар! Пророчище... Это ты все учинил. Отмстил! Ты знал!.. Ты знал!..

Расспрашивать его о чем-либо в силу начавшегося запоя было бесполезно. На столе лежал придавленный пустой бутыл­кой листок. Это была стихотворная рекон­струкция полустесанной эпитафии. Я взял ее с собой, чтобы не пропала в хмельном разгуле автора.

Нещастная, взываю к небесам...

Мир праху твоему

Супруг, отнятый морем.

И я Христа молю: будь там!

Вселись в ковчег его, объятый горем.

В сей трудный час спаси и помоги

Ты мужу-другу в ледяной пустыне.

Мой милый, сердце стынет,

Когда день гибели твоей

Настанет вновь и календарь

Ужасную напомнит дату... Но

Я с тобой пребуду и за гробом.

Так прочитал эту надпись не признан­ный никем поэт, земляк и тезка Лермонто­ва, похоронный агент Литфонда СССР Ми­хаил Копытин.

Я уехал служить на Север, и мы надолго, точнее навсегда, потеряли связь друг с другом. Зеленый змий и похоронному агенту приискал гробовщика. Но корабль! Эта вчерашняя встреча, нечаянное — пере­крестное — подтверждение копытинской версии... Я засел за справочники и энцик­лопедии. Что за кораблекрушение могло произойти спустя год после гибели Лер­монтова? Ответ на свой вопрос я получил неожиданно скоро... Поэт убит в 1841 году. Не составило большого труда перелистать Морские хроники за 1842 год. Самая круп­ная морская катастрофа на русском флоте разразилась в лето того года: парусный ли­нейный корабль «Ингерманланд» с коман­дой и пассажирами на борту, попав в жес­токий шторм, разломился и затонул у бере­гов Норвегии. Ничего более трагичного, чем эта беда, в России тогда не случилось. Значит — «Ингерманланд»...

Я не берусь утверждать, что между гибе­лью «Ингерманланда» и судьбой Лермон­това существует некая связь, но поражает ряд странных совпадений. Например, ко­гда корабль спускали на воду, гроб с телом поэта опускали в тарханскую могилу. И то, что Натальин камень лежит перед входом в храм, где Лермонтов не раз бывал, да еще неподалеку от дома, где он родился...

По странной игре случая именно вблизи Красных ворот, где жил Копытин, где стоит памятник Лермонтову и где лежит в тротуаре Натальин камень, вышла в издательстве «Андреевский флаг» (и имя Андрея невольно помянуто) небольшая книжица, приуроченная к 150-летней годовщине гибели «Ингерманланда». Моряк-писатель Вла­димир Шигин взволнованно рассказал о забытой драме. Суть дела такова: в июле 1842 года линейный корабль, только что спущенный на воду в Архангельске, отправился в свой первый рейс вокруг Скандинавии в Кронштадт. На его борту находились жены и семьи моряков, которые с оказией надеялись попасть в невскую столицу. Коман­довал 74-пушечным линейным кораблем капитан 1 ранга Павел Трескин. Вместе с ним была его жена Марья Давыдовна, а также жены других офицеров и корабельного боцмана Завьялова.

Из корабельных офицеров «Ингерманланда» я искал тех, кто носил имя Андрей. На какой-то странице мель­кнуло: Андрей Истомин, капитан-лейтенант, старший офицер корабля. Других не было. Может, остался в числе живых? Нет, погиб. Читаю: «На шканцах переброску матросов, пассажиров и офицеров на ют осуществляли ' трое: старший офицер корабля Андрей Истомин, штаб-лекарь Александр Сакович и корабельный батюшка отец Василий... Когда же на их пути сорвало с креплений барказ и понесло прямо на отважных людей, капитан-лейтенант Истомин не растерялся. В какую-то последнюю до­лю секунды он все же сумел оттолкнуть в сторону доктоpa и священника. Сам отскочить не успел... Тяжелый барказ с размаху вдавил капитан-лейтенанта во вздыблен­ный палубный настил. Смерть старшего офицера была мгновенной...»

На любой катастрофе лежит печать Божиего промыс­ла. Разгадывать ее знаки — безнадежное дело. Вот и в ко­раблекрушении «Ингерманланда» проявилась непости­жимая алгебра роковых обстоятельств и счастливых слу­чайностей. Пять раз смывала штормовая волна с гибну­щего корабля жену командира Марью Давыдовну, и вся­кий раз ей удавалось как-то зацепиться, вскарабкаться на обломки судна. Мужа — капитана 1 ранга Трескина — унесло в бушующее море на полузатопленном барказе. И все же супруги остались живы и через несколько дней радостно обнялись в прибрежном норвежском городке.

Судьба. Или как говорил лермон­товский герой — кисмет. Капитан-лей­тенанту Истомину выпала черная мет­ка.

Так, значит, Истомин? По нему зво­нили колокола в Капитановой слобо­де, по нему рыдала невеста Наталья? Других кораблекрушений в 1842 году в России не было. Других Андреев на «Ингерманланде» не служило.

Истомин — имя громкое. Контр-адми­рал Владимир Истомин обессмертил себя на севастопольских редутах, там и погре­бен — в подклете главного собора Сева­стополя. В Москве живет его потомок—ин­женер Олег Игоревич Филимонов. Разы­скиваю, знакомлюсь, спрашиваю — не род­ственник ли Андрей Истомин знаменитому адмиралу?

— Брат его родной, — отвечает. — Пять братьев Истоминых было, пятеро моряков: Андрей, Владимир, Александр, Павел и Кон­стантин. Лишь один умер своей смертью: участник Наваринского сражения Павел Иванович Истомин стал впоследствии пол­ным адмиралом, членом Адмиралтейств-совета и почил в Бозе в Санкт-Петербурге

Было ли тело Андрея найдено в море и доставлено в Москву? Ни потомок именитого рода, ни автор книги «Ингерманланд» ответить мне не смогли. Скорее всего, камень из красного норвежского гранита его вдова поставила на месте символической могилы, под сте­нами храма Петра и Павла. Я обошел их по кругу. В церкви вовсю шли реставрацион­ные работы. Землю на бывшем погосте строители перекопали весьма основатель­но. То тут, то там желтели полуистлевшие косточки. Местный священник собрал их сколько смог в ковчежек и поставил в верх­нем храме под иконами с поминальной свечой.

Во взрыхленной земле я увидел некий круглый предмет, поднял, оббил землю. То была керамическая трубка-люлька, какие курили моряки в середине прошлого века. На то она и Капитанова слобода...

Я показал храмовой служительнице мо­гильный камень в тротуаре.

— Господи, — горестно изумилась она, — сколько тут ходила, ни разу не замечала! Ой, я батюшке скажу, мы его в погост пере­несем...

А может, оставить все как есть. Пусть ле­жит Натальин камень на виду у всех, как па­мятник верному женскому сердцу и как свидетель вандализма 30-х годов. Только бы легкой оградкой его обнести, чтоб не затоптали...

Мы стояли у Натальиного камня, поста­вив на него купленную в храме свечу.

Словно обломки затонувшего корабля всплывали в памяти строчки разных сти­хов:

«О, вопль женщин всех времен...»

«С любимыми не расставайтесь... »

«Белеет парус одинокий... »

«Мой милый, сердце стынет...»

В мире немало памятников влюбленным сердцам. В Италии увековечены в мраморе Ромео и Джульетта. Тиль Уленшпигель с подругой отлит в бронзе на одном из брюс­сельских скверов. Но этот московский ка­мень лучший из всех них. Какой силой об­ладала любовь этой женщины, что даже уничтоженный, повергнутый в прах могиль­ный камень заставила перевернуться и кричать о ней из-под ног прохожих.

Специально для «Столетия»


Комментарии

Оставить комментарий
Оставьте ваш комментарий

Комментарий не добавлен.

Обработчик отклонил данные как некорректные, либо произошел программный сбой. Если вы уверены что вводимые данные корректны (например, не содержат вредоносных ссылок или программного кода) - обязательно сообщите об этом в редакцию по электронной почте, указав URL адрес данной страницы.

Спасибо!
Ваш комментарий отправлен.
Редакция оставляет за собой право не размещать комментарии оскорбительного характера.

Пар
05.11.2018 21:00
Благодарность Автору!!!
МАЗ
04.11.2018 12:45
Душевное исследование.
Александр Мясникян
04.11.2018 11:56
Николай Черкашин, мастер слова, этим все сказано! Спасибо Вам. "Лампа бегущей волны" настольная книга была, да... Трогательно читать о любящем сердце настоящей женщины...Наталья и Андрей...они сейчас рядом в вечности идут по садам райским и она смотрит на своего потеряного и обретенного вбовь суженного влюбленными глазами, уверен....как когда то тогда, в жизни земной. Это наказ нам живущим на земле хранить верность своим любимым, хранить верность любви-и этот урок преподала нам Наталья верная своему мужественному Андрею с "Ингерманланда"....А за Копытина поставьте свечу за упокой-светлый и честный был человек...
Александр Мясникян -Владимиру
04.11.2018 11:33
зато до сих пор боготворите идола, который "живее всех живых"...
Сергей Викторович
03.11.2018 18:15
Очень душевно и символично написано.
владимир
03.11.2018 9:13
В Петербурге, в центре, чуть ли не все бордюры были выложены кусками могильных плит с уничтоженных в городе большевиками кладбищ. Так и ходим до сих пор по своей истории, по памяти, топчем ее ногами...

Эксклюзив
01.11.2018
Валерий Панов
Заметки с международной конференции, посвященной 100-летию окончания войны 1914-1918 гг.
Фоторепортаж
02.11.2018
Подготовила Мария Максимова
В Музее современной истории России открылась выставка «Энергия созидания: 100 лет комсомолу».


* Экстремистские и террористические организации, запрещенные в Российской Федерации: «Правый сектор», «Украинская повстанческая армия» (УПА), «ИГИЛ», «Джабхат Фатх аш-Шам» (бывшая «Джабхат ан-Нусра», «Джебхат ан-Нусра»), Национал-Большевистская партия (НБП), «Аль-Каида», «УНА-УНСО», «Талибан», «Меджлис крымско-татарского народа», «Свидетели Иеговы», «Мизантропик Дивижн», «Братство» Корчинского, «Артподготовка», «Тризуб им. Степана Бандеры», «НСО», «Славянский союз», «Формат-18», «Хизб ут-Тахрир».