Столетие
ПОИСК НА САЙТЕ
21 ноября 2019
Открыть уста в пользу безгласных

Открыть уста в пользу безгласных

О московских гастролях Норильского Заполярного театра драмы
Капитолина Кокшенева
11.10.2019
Открыть уста в пользу безгласных

Через сорок лет, после репертуарных гастролей 1979 года, Норильский Заполярный театр драмы имени Вл. Маяковского побывал в Москве. Они привезли четыре спектакля «Жди меня... и я вернусь» В. Зуева, «Сны белой земли» Е. Ибрагимова, «Рикки-Тикки-Тави» по Р. Киплингу и российскую премьеру мирового бестселлера «Папа» Ф. Зеллера. Сняться с места и «взять в полон» московских зрителей (а зрительный зал пылал сочувствием и волнением) им помогли программа «Большие гастроли» МК РФ и ГМК «Норильский никель». Я буду говорить только о «взрослых» спектаклях, хотя настоящий успех сопровождал театр все три дня, за которые они успели показать четыре спектакля.

Анна на сцене

1.jpgВ 2013 году Анна Бабанова (на фото) приехала в Норильск, став главным режиссером самого строгого театра страны. Тут что ни слово в самом имени, то тащит за собой серьезный исторический груз. Мало того, что Норильский, так еще и на краю земли – Заполярный. Мало того, что Заполярный, так еще и имени Маяковского. Имени поэта из мира коммунистической пропаганды, «пришпиленного» навсегда к театру, рожденному в лагерях Таймырского полуострова. Чувствуете, с какой биографией театра надо было справиться, сделав ее лично-понятной?!

Норильск на Таймыре давно стал местом, где человек испытывает себя. Будь ты хоть первооткрывателем Севера, хоть режиссером Заполярного театра, – театра, который старше города более чем на десять лет. Театра, датой рождение которого стал «год мужества» – 1941-й, растянувшийся на пять лет.

А перед тем, как согласиться на Норильск, Анна Бабанова «стянула» своими спектаклями, будто жемчужным ожерельем, театральное пространство России – от Сахалина до Калининграда. Обаятельная, довольно сдержанная, совсем не растратившая себя на «удобства» и «светскость», – она умеет не просто руководить театром, но жить им, жить в нём, не боясь приглашать в театр и других режиссеров-коллег. В общем, «собака на сене» или «Анна на шее» – это не про неё.

Её режиссерский стиль я бы тоже назвала «северным» – никаких, слишком обнаруживающих себя «авторских» режиссерских сентенций, демонстративно вложенных в актера. А между тем спектакли, о которых пойдет речь, наполнены ответственными (страдательными) смыслами. Никакого стремления укрыться в модной стилистике «тоски и скуки», для демонстрации которых как правило рвут человека на части (руки, ноги, голова, и прочие, нижепоясные атрибуты тела – как «утешительные призы» для сытого современника), а душа и сама отлетает… Никакого пафоса, усиленного агрессией антиколлективизма или омытого чистой «правозащитной слезой» «ужаса о 37-м годе».

Историю нужно уметь правильно пережить. И она это умеет.

«Самая театральная зона мира», какой стал Норильлаг, представленный в спектакле «Жди меня… и я вернусь», не оскорбляет примитивностью режиссерской трактовки.

А ведь так просто было бы спектакль о создании театра в Норильлаге силами заключенных поместить в низкий, мстительный социальный регистр (уж столичная публика точно к этому приучена)! Анна этого не сделала. Её режиссерский северный стиль ясен, сдержан, насыщен творческим достоинством и пониманием того, что такое боль.

Полярная ночь и полярный день – это как белый и черный хлеб. Всё. Больше не надо никаких искусственных «тысячи» сортов и вкусов. Чем меньше света – тем ярче спектакли. Чем меньше тепла на Таймыре – тем больше человечности в Заполярном театре. То движение чувства и мысли, которое совершают актеры в её спектаклях, по-настоящему творчески свободно. Но свобода эта пушкинская, «тайная», «святая».

«Открыть уста в пользу безгласных» как раз и значит создавать «театр с властью». Анна на сцене Заполярного театра и Анна вне его сцены строит такой театр. С властью слова, властью сценического художественного языка, чтобы люди, пришедшие в такой театр, собирали его сокровища в сердце своем. Зачем? Да затем, чтобы потом, в минуту злую или радостную, извлекать их оттуда и снова питаться их силой смысла, переживанием их образа.


Умирает свет…

Главные слова каждого из нас – «мама» и «папа» – стали у современного французского драматурга Флориана Зеллера названиями пьес. Драма «Папа» впервые в России поставлена Анной Бабановой на норильской сцене.

Вопрос «легко ли быть молодым?» звучит довольно часто, и современная культура дает на него разные ответы: от бодряще-уверенного «легко им, нынешним», до пессимистичного – «невыносимо трудно». Вопрос «Легко ли быть стариком?» задается крайне редко, и тут скорее уж вспоминается плотоядность папеньки Карамазова, чем смерть Ивана Ильича Льва Толстого. Наша цивилизация, где о катастрофах и убийствах сообщают ежедневно сотни СМИ, не любит говорить о смерти и старости в нравственном пространстве, как это сделали в Норильске. К старости мы движемся на ощупь – что-то помним про её «ясную мудрость», про «смирение». И понимаем, с горечью понимаем, что такие слова, как «милость к старым», для многих наших современников закрыты, наглухо запечатаны.

Дилан Томас (англо-валлийский поэт, 1914–1953) в стихах, посвященных умирающему отцу, дерзко призывал:

Не уходи смиренно в добрый путь,

Пусть старость будет месть и гром и шквал;

Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.

Анна Бабанова – режиссер спектакля «Папа», художник-сценограф Олег Головко, Александр Рязанцев (партитура света), Константин Мишин (пластика) не дерзнули призывать героя спектакля к имморальному бунту. Умирает, истончается в нём жизнь. Умирает сознание. Ненадежна, зыбка память.

Они создали хрупкий и легкий сценический мир.

Именно изящность декорации, светлый колорит всего, что есть на сцене (стены-панели, мебель, современный холодный дизайн) делают спектакль пронзительно-прощальным (а ведь так легко было показать всю «силу деменции», всю физиологию упадка, разложения телесного – многие именно так бы и сделали).

Творческая команда спектакля «Папа» как раз счастливо избежала всяческой навязчивой физиологичности, отвлекающей от внутреннего сюжета спектакля.

Все, что зритель видит на сцене – это не объективная реальность. Так видит мир тот, кто медленно с ним расстается.

Светлые, легко и бесшумно передвигающие панели (то сужающие, то расширяющие пространство) отражают то, что происходит с сознанием героя, 80-летнего Андре. Сценография спектакля – это буквально пространство его памяти. Это он таким запомнил свой дом – со всем разнообразием мебели и комнат, предметов и уклада жизни. От начала спектакля к его финалу мы видим, как постепенно пустеет его память и вслед за этим преображается сценическое пространство. Исчезает мир вещей и звуков (точна мерцающая музыкальная партитура спектакля). Вот не стало кресла, «кто-то» поменял местами мебель; нет одной комнаты, потом на сцене уже нет мебели на кухне (потом самой кухни вместе со столовой). Было много комнат – осталась одна… с больничной кроватью на колесиках. Правое стало левым. Различимое – туманным. Все внешнее – только театральные эффекты человеческого «я». «Я», движущегося в сторону одиночества и печали, освобождающегося от ненужного как неважного. И только свет – ровный и вечный – объединяет мир в единое пространство (световая партитура спектакля буквально создает атмосферу увядания, прощания, унылой поры, но не безнадежности и конечности).

фото 1 СЦена из спектакля Папа 5.jpgВместо накопления памяти (через вещи, природу, людей) в угасающем сознании происходит избавление от них. Слова и вещи начинают жить вне привычных законов: врач или медбрат воспринимается Стариком как муж сестры, а больничная палата – своим домом, который хотят отобрать. Единственной реальностью становится мир иллюзорный (и только часы, которые Андре все время теряет и находит, занимают прочное место в оставшемся резерве его памяти). Преображение сценического пространства как освобождение от земного вещного мира поддерживается в спектакле всеми актерами, задача которых играть так, как видит их главный герой (отсюда постоянно меняющаяся пластика – то как в замедленной съемке, то угловато кукольная, отсюда же и «обмен» ролями).

Актер тонкой культуры нюансировки, мягкий, подвижный, Сергей Ребрий не играет старческого страдания, не прибегает к «сильным» актерским «переживательным» приёмам, говорящим о безумии. Он вообще не играет безумия – для него, блуждающего в лабиринтах памяти, все, происходящее с ним, является «нормальным». У него нет, как у Лира, трех дочерей. У него нет и Лировой трагедии. У Андре две дочери, одна из которых погибла в катастрофе, но все время им «узнается» в той или иной сиделке. А вторая дочь Анна (кажется, менее любимая и даже приходящая к нему во сне, чтобы «душить» его) как раз и определит его в приют для умирающих стариков после долгих самовнушений, что так ему будет лучше (точная работа Варвары Бабаянц)…

Но чем ближе время расставания со всем земным, тем все чаще и чаще сиделки и медсестры превращаются для Андре в дочь Анну. Собственно только Анна остается в его сознании, – весь остальной внешний мир утрачивается. «Анна! Анна!», – кричит Андре с инвалидной коляски, когда медсестра увозит его вглубь сцены. Но Анны рядом нет …

В зале плачут. Наверное, вот ради этого умягчения сердец и был поставлен спектакль в Заполярном театре. И когда публика выходит из зала, её встречает скромный плакат: «Позвони близким».


Приговоренные жить

Жанр спектакля «Жди меня … и я вернусь» режиссер и один из действительно серьезных (и действительно драматургов) Владимир Зуев назвали исторической фантасмагорией. А разве это не фантасмагория, когда лишенные простейшей свободы, клейменые кратким «з/к» и номером, они смогли создать внутри себя миры огромной и свободно-творящей силы! Не случайно герои не индивидуализированы, а названы обобщающими именами. Поэт (прототипом стал Лев Николаевич Гумилев); Астроном (астрофизик, профессор Пулковской обсерватории Николай Александрович Козырев); Дирижер (композитор, автор пионерского гимна «Взвейтесь кострами, синие ночи» Сергей Федорович Кайдан-Дешкин); Певица, Скрипач, Капелла (львовская хоровая капелла прибыла на зону в полном составе).

Все они – участники лагерных концертов, из которых и родился норильский театр. В нем в разное время Ольга Бенуа была театральным художником, в нем играла и Евдокия Урусова, (актриса театра им. Ермоловой), и Георгий Жженов, и Иннокентий Смоктуновский, скрипач Корецкий, джазовый музыкант Иван Бачеев.

Вот уже воистину концентрационный лагерь – только в данном случае это еще и немыслимая концентрация творчества, что заключали в себе эти люди!

Поэт, Астроном, Дирижер, Музыкант, Художник, Актер – ну кто сможет, какой тиран и какой надзиратель отобрать у них их свободу помнить Пушкина и Некрасова, слушать внутри себя классическую музыку, размышлять о пассионарности и создавать теорию времени, по существу отменяющую время. Каждый человек очень вместителен в этом спектакле, несмотря на то, что лагерь налагает на всех одну внешнюю серую краску (пепла, праха).

фото 2 Жди меня....jpgА рисунки художницы Ефросинии Керсновской (сиделицы) и автора книги «Сколько стоит один человек» войдут в зрительный ряд спектакля, и будут светлыми пятнами всплывать на пологе, принадлежащем тому, лагерному театру, сколоченному из старого железа и «одетого» в тряпичное рванье. Рванье (сам полог, набросанная ткань-прах на полу, одежда зеков) – достаточно эстетизировано художником Фемистоклом Атмадзасом, чтобы не отвлекать от спектакля, в котором все времена и сроки переплетены: будущее, прошлое и настоящее. А потому рельсы для вагонетки и сама вагонетка в правом углу то являются «декорацией в декорации», а то разрушается всякая иллюзия и на них складывают штабелями артистов. Складывают друг на друга и увозят в топку-пасть истории, которая в ту пору была прожорлива, как Ехидна.

Да, спектакль пуповиной связан с мифом истории, в нем не обозначены ни сроки, ни точные даты, но мне все же не хватает вообще в современном театре большого исторического дыхания-контекста – ведь за пределами Норильлага шла Отечественная война, а уголь на краю света добывали потому, что Донбасс уже был под немцами…

Находящиеся в рабстве у лагерного начальства, подчиненные необходимостям большой промышленной зоны, они не стали рабами – дух творчества открывал им мир свободы, а значит, и будущего. И это будущее наступило – вот здесь, в спектакле Анны Бабановой.

На вопрос «за счет чего они все выживали в Норильлаге?» режиссер и драматург дают ясный ответ: за счет творчества. Гимн творящему человеку – вот о чем этот спектакль.

Античную трагедию, представляющую собой спектакль сакральный, зрители смотрели раз в году – просто потому, что переживать ужас бездны чаще было невыносимо.

Мне кажется, что у себя дома они тоже играют спектакль не часто: ведь спектакль-реквием смотрят дети тех, кто был зэками, и тех, кто их охранял и руководил их физической жизнью. Гулаговскую реальность помнят и некоторые старожилы. Но в лагере свобода и несвобода слишком похожи друг на друга: офицер НКВД в спектакле и сам станет заключенным, а з/к-конферансье «ранг» «добросовестного» стукача не освободит от расстрела.

Никуда от себя не уйдешь: все носишь в себе.

Группа НКВД – спивается. Потому как ведь тоже «некуда пойти», все заперты в лагере, в собственной тесноте, внутри которой нет ничего, кроме идейности. Удерживать её «среди своих» и среди зэков помогает дуло пистолета. Оказывается, жить только идеей, и еще раз идеей всякому человеку мало. Даже офицеру НКВД хочется совершенно неклассовой любви и допотопной верности жены, например.

Мне как-то особенно дорог в спектакле этот вот конфликт творческой подлинной свободы тех, кого уже наказать вообще больше нельзя, потому что нельзя отнять Пушкина или теорию пассионарности, помещенных во внутренней клети человека, и противостоящую ей фальшивую свободу казнить по идейным соображениям. Горе тем, кто тогда считал, что победил, поставив поперек русской истории огромную идеологическую преграду.


Необыкновенный концерт

В основание драмы положены были воспоминания о двух концертах. Один из них, новогодний, проходил на рубеже 1944–1945 гг., и его описал культорг 4-го лаготряда Григорий Климович. Артисты-участники были за него наказаны общими работами (добывали уголь). За что? За стихи Некрасова. Актер, играющий Деда Мороза, прочитал строчки из поэмы Некрасова: «Мороз-воевода дозором/ Обходит владенья свои/ Построит дворцы ледяные,/Каких не построит народ…»

Лагерное начальство рассмотрело в этих словах «чистейшей воды оппортунизм» («Это же неверие в силы народа!.. Наш народ все построит!»). А вторая история была связана с бунтом заключенных,когда оркестр, состоящий из уголовников, отказался играть на концерте без своего Дирижера (политического). Дирижер (его играет Николай Каверин), уже отправленный в «расстрельный отряд», был буквально выкраден из него лагерным же начальством и срочно доставлен (полуживой и обмороженный) на сцену (лагерный концерт смотрело вышестоящее начальство).

В спектакле «Жди меня … и я вернусь» сценический язык – это плотная вязь «физики» и метафоры. Он – как лоскутное одеяло, где каждый лоскут – человеческая судьба, вписанная в большую историю страны и Гулага, осмысленную театром, прежде всего, как история этики мужества с особенным её качеством – «самостояньем человека».

С громкого лая живой овчарки, светового «морока», передающего холод и чужесть человеку окружающего его пространства, начнется спектакль. На переднем краю ниже сцены, в яме – тесные комнаты-клетки офицеров НКВД. Тут все время кто-то звонит по черным телефонам, что-то печатает (чьи-то доносы или донесения в центр), пьют воду и водку из казенных кружек, бьют заключенных, требуя признаний, пообвыкнув к их крови на своей одежде. А то и пускаются в «философию»: начальнику лагеря интересно вызвать к себе заключенного Астронома (играет Роман Лесик), чтобы услышать от него о мироустройстве нечто такое, чего категорически нет вокруг (будущее может наступить раньше прошлого, временем можно управлять, и прошлое можно увидеть с помощью зеркал). Актеры Сергей Назимов, Сергей Даланов, Денис Ганин, Евгений Нестеров, Алексей Ковригин, Иван Розинкин, Денис Чайников (группа НКВД), собственно, играют не индивидуальное, а коллективное, существующее на сцене как «физика места». Они зорко следят за тем, чтобы идеологическая машина и тут не давала малейшего сбоя (Мороз, видите ли, сильнее народа! Если с помощью теории времени можно отменить прошлое, значит, товарищей Ленина и Сталина тоже можно отменить?! Контреволюция!). Собственно, этот «первый план» спектакля ничуть не нов. Он не будет расходиться в своей сути с тем, что неизбежно связано в нашем обыденном сознании с лагерями: насилие, катастрофический абсурд, довлеющая идейность, оборванность жизни, скудость, доносительство, животный страх.

Кажется, что Анна Бабанова все время помнит о зеркалах времени Козырева, сделав принцип совмещения времен художественной плотью своего спектакля.

Астронома мы видим кружащимся в счастливом вальсе предвоенного времени, и тут же – его арест на танцплощадке, изымающий его навсегда из счастливой советской жизни и помещающий в несчастливое и некрасивое пространство беды-страдания. Летят в воздух легкие детские платья девчонок, а их самих складывают на лагерную вагонетку, лицом вниз, увозят вглубь сцены, как человеческие отходы.

Из таких сцен, где стыкуются времена, возникают предельные новые смыслы. Их в спектакле довольно много и они, на мой взгляд, самые интересные. Вот, все тот же Лесик-Астроном, увлеченный своими расчетами времени, пишет формулы на ржавом железе, стоя на коленях (на коленях перед вечностью!). Он совершенно не понимает, что ему офицер НКВД предлагает выпить чай с сахаром – Астроном его медленно выливает. Так рождается сценическая метафора: утекающей сладкой (сахарной) жизнью он не может утешиться. Он живет здесь (в лагере) и сейчас (в 1945 году), а потому ему помощниками выживания станут только его формулы прошлого/будущего. Астроном (Козырев) выживет в лагере, будет реабилитирован и продолжит заниматься наукой уже на воле.


Быть или не быть?

фото 3 .jpgПоэт, которого типически-точно играет Павел Авдеев, тоже решает «быть». Конечно, можно «быть» трусливо, и малодушно, и подло (как доносчик Конферансье). «Быть» физически для Поэта (прототип – Лев Гумилев) – это терпеть издевательства и побои, пытку жаждой и холодом. «Быть» ценностно – напряженно размышлять об идеальном и историческом бытии (он создает теорию пассионарных циклов в истории).

Стоическое, аристократическое мужество – это когда физика (плоть) подчиняется поэзии. Он – сын Поэтов. Он помнит их стихи. Их не отнять, не вымарать и в его лагерном бытии. В спектакле мы слышим и строчки из зимней сказки «Волшебные папиросы» – пьесы самого Льва Гумилева.

Гротеск горестного преображения – такой прием и режиссер, и драматург используют в спектакле не раз.

Среди серого уныния зоны вдруг появятся девушки в режущих глаз бархатных синих платьях (Капелла). Слов нет. Есть жест: снова сдираются с них платья как яркие цветы иной жизни. Рука охранника выхватит кого-то, шеренга замкнется, и на свет лагерной жизни выйдет уже зэчка – в ватнике и с номером на шапке-ушанке. Одна из них сумела спрятать красную бархатную туфельку – драгоценное свидетельство прежней жизни.

Цифры, проекциями которых заполнится вся сцены; рисунки Ефросиньи Керсновской, всплывающие яркими пятнами предельной правды о тощей жизни; изломанная, будто кукольная, острая и рваная пластика дирижирующей фигуры; и эксцентрические наглые куплеты в исполнении уголовников – всё это рядом, вместе, но за оградой правильного. Именно зэки-уголовники в репризе «Тройка» Необыкновенного концерта будут высмеивать теорию пассионарности Гумилева, называя его «ученым фраерком». Блатная лексика, «прилаженная» к теории времени или цикличности истории, «зэковский балет» вприсядку, таскание болванок-бюстов, идеологическое украшение лагерной жизни с помощью огромных голов Ленина и Сталина (которые тоже то везут на вагонетках, то вытаскивают на авансцену) соседствуют с милыми и романтическими номерами о любви Дирижера и Музы, Дирижера и Мамы. Желтый абажур, настоящие фарфоровые чашки (как прошлые «культурные ценности», символизирующие дом, красоту, культуру) уплывают под напором текста жалко-наглого Конферансье (арт. Александр Глушков нашел под стать ему суетливую пластику и ложно-пафосную интонацию). Стукачество как «ключ к жизни», конечно, не сработало. Ключ оказался фальшивым: его, в конце концов, расстреливают. «За стукачом топор гуляет», – говорит со всей определенностью Граф (его играет Сергей Ребрий, напоминающий здесь по умению жить и выжить в лагере солженицынского Ивана Денисовича).

Расстрел заключенных в финале спектакля носит предельно символический характер: режиссер и драматург не удержались, вспомнили Сталина (его кроваво-красная проекция будет долго висеть в театральном небе лагерного театра и, обращаясь к нему, участники концерта будут всё читать и читать народные стихи Некрасова, а сам вождь будет пародироваться в зловещей фигуре Мефистофеля – арт. Евгений Несторов). Тут не христианская вера, а собственно, культура противостоит небытию (хотя Астроном и признается, что верует).

Но «второй» финал спектакля – метафизический. Снопы света, бьющие из глубины сцены в зрительный зал, как козыревские зеркала времени, развернут историю. Вернут героев из небытия к нам. Ведь они нам велели ждать. И обещали вернуться.

Невидимая часть мира (история ушедших) связана не только с настоящим, но и с будущим. Это ведь вполне социальная мысль. И Норильский Заполярный выступил нынче распорядителем памяти тех, кто жил, страдал, строил, добывал, умирал и выживал на предельной – заполярной – земле.


Фотографии Александра Харитонова


Специально для «Столетия»


Комментарии

Оставить комментарий
Оставьте ваш комментарий

Комментарий не добавлен.

Обработчик отклонил данные как некорректные, либо произошел программный сбой. Если вы уверены что вводимые данные корректны (например, не содержат вредоносных ссылок или программного кода) - обязательно сообщите об этом в редакцию по электронной почте, указав URL адрес данной страницы.

Спасибо!
Ваш комментарий отправлен.
Редакция оставляет за собой право не размещать комментарии оскорбительного характера.

ort
25.10.2019 11:40
Театр- "Альма- матер" для талантливейшего Георгия Жжёнова, который , будучи репрессированным "врагом народа" - проработал там почти всю войну .....
Капитолина
11.10.2019 14:41
Дорогие мои, люблю СТОЛЕТИЕ! Поклон редакции и Алексею Викторовичу Тимофееву. Все, что вы печатаете о провинции - просто очень важно.

Эксклюзив
18.11.2019
Андрей Марчуков
Если посмотреть правде в глаза…
Фоторепортаж
20.11.2019
Подготовила Мария Максимова
Выставка в «Коломенском» рассказывает о том, как воспитывали и учили детей Николая II.


* Экстремистские и террористические организации, запрещенные в Российской Федерации: «Правый сектор», «Украинская повстанческая армия» (УПА), «Исламское государство» (ИГ, ИГИЛ), «Джабхат Фатх аш-Шам» (бывшая «Джабхат ан-Нусра», «Джебхат ан-Нусра»), Национал-Большевистская партия (НБП), «Аль-Каида», «УНА-УНСО», «Талибан», «Меджлис крымско-татарского народа», «Свидетели Иеговы», «Мизантропик Дивижн», «Братство» Корчинского, «Артподготовка», «Тризуб им. Степана Бандеры», «НСО», «Славянский союз», «Формат-18», «Хизб ут-Тахрир».