Столетие
ПОИСК НА САЙТЕ
19 октября 2019
«Я увидел: всё древо усеяли бесы...»

«Я увидел: всё древо усеяли бесы...»

После стихов Юрия Кузнецова «говорят и мыслят по-другому»
Юрий Лощиц
26.02.2010
«Я увидел: всё древо усеяли бесы...»

В Литературном институте им. А.М.Горького 17-18 февраля прошла Четвёртая научно-практическая конференция, посвящённая творчеству выдающегося русского поэта современности Юрия Поликарповича Кузнецова (11.02.1941 – 17.11.2003). Одним из участников конференции был писатель Юрий Михайлович Лощиц.

Получив приглашение участвовать в работе конференции, я немало смутился по поводу своей неосведомлённости. Вроде бы и живу не за горами от значительных литературных событий, а это чуть не проглядел. Конференция. И уже четвёртая по счёту! Правда, предыдущая, говорят, состоялась в Петербурге. Но первые-то две – в Москве! До чего же стремительно мы теперь, употреблю неприятное слово, атомизируемся. Или, точнее, нас атомизируют.

Словом, на конференцию я поневоле шёл как «человек с улицы». Неловко, поскольку не готов к академическому жанру, но и забирает за живое. Всего ведь шесть с лишним лет прошло со дня кончины поэта. По мне, срок совсем невелик, если вспомнить, что Юрия Селезнёва, который нас с Юрием Кузнецовым и познакомил, нет уже на белом свете более четверти века. Кузнецов слишком ещё памятен в живом своём присутствии среди нас, его современников.

Но эта дышащая непосредственностью память о нём, оказывается, уже стремительно обрастает знаками и приёмами академического изучения, анализа, толкования, а, может быть, даже препарирования. Пошла в ход и по отношению к нему терминология новейшая, не без французско-нижегородского щегольства: претекст, интенция, дискурс, концепт, топос, нарратив, интертекстуальность…

Прощание с ним под высокими сводами храма Вознесения у Никитских ворот для многих запечатлелось какой-то особой тишиной напряжённого недоумения. Да разве он иссяк – подстать поздней осени за стенами? Разве всё сказал, что мог и ещё хотел выразить? Я же его совсем недавно видел – в общем зале бывшей Ленинки, в тесном пространстве на выдаче книг, где ему по какой-то причине не подготовили заказанные тома. Он был в необычном для меня волнении, почти вне себя, как-то грузно переминался с ноги на ногу, будто оскорблённый лев, готовящийся разнести в клочья и в пыль всю эту разладившуюся машинерию библиотечной обслуги. Заметив меня скошённым глазом, продолжая переминаться, он пробормотал, нет, проклокотал со своим южно-русским, кубанским придыханием: «Га!?.. Что это?.. Уже и книг не дают!» Я постарался хоть как-то его утешить: «Боюсь, пора нам вообще отсюда куда-то выписываться. Больше времени уходит, чтоб заказать да получить, чем читать».

Так и не знаю, дождался ли он в тот час своего заказа. Но, попрощавшись с ним, я вдруг порадовался про себя такой его по-юношески страстной книжной ненасытности. Да и мог ли быть иным поэт, дерзавший переводить с древнерусского «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, а с сербского – «Горный венец» Петра Негоша, а с немецкого – «Орлеанскую деву» Шиллера. Мог ли не вожделеть книгу, как женщину, заочный собеседник Байрона, Мицкевича, Рембо? А ведь были и ещё замыслы. Да какие!

Так, может, и есть правота в том, что люди книжного, филологического, интеллектуального ведения так жадно тянутся теперь именно к его наследию? Тем более, что в этом их выборе вполне прочитывается вызов современным русскоязычным средствам массового внушения. Вы, господа недоступные средства, о нём молчите, а мы будем о нём говорить – в своих вузах, школах, на семинарах, в своих докладах, статьях. И на конференциях, о которых вы молчите. Но от вашего молчания его не убывает, а прибывает.

Да, как и в дни прощания с Юрием Кузнецовым, так и сегодня имя его широковещательный официоз окольцовывает стеной какого-то мрачного жестоковыйного молчания.

Но можно ли чего-то ещё от них ждать по отношению к автору потрясающих своей притчевой глубиной, своей гражданской отвагой «Знамени с Куликова поля», «Маркитантов», «Видения», многих и многих других стихотворений, поэм?

Как родился Господь при сиянье огромном,

Пуповину зарыли на Севере тёмном.

На том месте высокое древо взошло,

Во все стороны Севера стало светло.

И Господь возлюбил непонятной любовью

Русь Святую, политую божеской кровью.

Запах крови учуял противник любви

И на землю погнал легионы свои.

Я увидел: всё древо усеяли бесы

И, кривляясь, галдели про чёрные мессы.

На ветвях ликовало вселенское зло:

– Наше царство пришло! Наше царство пришло!

Одна тяжкая ветвь обломилась и с криком

Полетела по ветру в просторе великом,

В стольный город на площадь её принесло:

– Наше царство пришло! Наше царство пришло!

Представленное в «Видении», кажется, понятно сегодня каждому – от ученика воскресной школы до ветерана. Картина нисколько не изменилась с конца восьмидесятых, когда «Видение» было написано. За двадцать с лишком лет – ничего по сути-то не изменилось! Уже целое новое поколение пришло в мир и – ничего.

Но в связи с этим и другими поэтическими притчами и видениями Юрия Кузнецова нужно ли говорить о том, что каждому теперь понятно из его слов и так? Не задуматься ли о том, как всё же, какими именно словесными средствами поэт добивался поразительной прозрачности, мощной убедительности сказанного.

Оглянуться на то же «Видение» – вроде бы тут и средств никаких особенных нет. Словесный ряд предельно прост, доступен, даже обиходен (разве лишь «чёрные мессы» кого-то озадачат). Да и слов-то по сути так немного, что поневоле вспоминается: «Словам тесно – мыслям просторно». С поправкой на то, что слова нисколько не зажаты, а открывающийся исторический, даже сверхисторический простор и мыслью сразу не объять.

Но поэт надеется, что его читатель эти пространства постигает не одним лишь знанием Евангелия, русской истории или Тютчева, а всей своей душевной сутью сразу.

И что в этом отношении между ним и читателем нет никаких преград. А потому, говоря о себе, он говорит тем самым и о каждом из нас.

Бывает у русского в жизни

Такая минута, когда

Раздумье его об отчизне

Сияет в душе, как звезда.

Ну как мне тогда не заплакать

На каждый зелёный листок!

Душа, ты рванёшься на запад,

А сердце пойдёт на восток.

Родные черты узнавая,

Иду от Кремлёвской стены

К потёмкам ливонского края,

К туманам охотской волны.

Прошу у отчизны не хлеба,

А воли и ясного неба.

Идти мне железным путём

И зреть, что случится потом.

И снова – какой неукоснительный отбор самых весомых, значимых в жизни каждого из нас слов! Озирая этот словарный запас, можно сказать, что он по сути и невелик. Но словарный запас Юрия Кузнецова для того и невелик, что заключённые в словах смыслы у него большие. Он пренебрегает словами, выражающими какие-то малые, мелкие доли, частности. Ему подавай всё разом небо, всю целиком землю, или хотя бы её край. Когда он заявляет, что «край неба за первым углом», то и угол здесь – вовсе не мелочь. Это не угол какой-то отдельной хибары. Не уголок, который «нам никогда не тесен». Кузнецовский угол просто зияет, настолько он громаден. Это угол, может быть, евангельского краеугольного камня, никак не меньше.

Глаза его не различают всякую житейскую мелюзгу, а душа равнодушна к маленьким переживаниям, к изысканным оттенкам «чувствий». Его слово устремлено к обобщениям, не хочет сосредоточиваться на всяких там шизофренических подробностях, на кружавчиках и ньюансиках.

Он не хочет вязнуть в метафорах и устремляется к большим событиям, к великим символам, знамениям и знакам.

В поэтическом укладе и обиходе Кузнецова совершенно непредставимо пушкинское «морозной пылью серебрится его бобровый воротник». Скорей, он обернётся на Хлебникова с его потрясающим образом-обобщением: «Русь, ты вся – поцелуй на морозе». Но лермонтовское «воздух был чист и свеж, как поцелуй ребёнка» тоже не для Кузнецова. Потому что слишком частно, слишком трогательно сказано. А уж есенинское «алой розой поцелуи веют, лепестками тая на губах», думаю, в понимании Кузнецова просто слишком, до приторности, сладко.

Это не значит, что по-человечески он в своих художественных оценках и приговорах всегда прав. Такое художественное мироотношение и не обязательно для всех. Но он прав в масштабах своего созерцания мира, как права Псалтирь, ворочающая цельными глыбами гор, бездн, пустынь, морей, народов и царств. Или как прав тот же Пушкин, сравнивающий меньшее с большим, когда описывает Петра в битве под Полтавой: «Он весь, как божия гроза».

Юрий Кузнецов даже свою муху, даже звук половицы в рассохшемся доме рассматривает как события всемирные. Символизм Блока и Белого рядом с символом кузнецовской «Мухи» или «Иглы» представляется каким-то камерным, слишком хрупким и нежным. Вот почему в поэме «Золотая гора» Кузнецов позволяет себе, с помощью цитаты из «Евгения Онегина», вызывающую, почти насмешливую аттестацию:

Потом мелькнул воздушный Блок,

Что Русь назвал женой

И лучше выдумать не мог

В раздумьях над страной.

Кузнецов необыкновенно увеличивает каждый предмет, попадающий в поле его зрения и, значит, соразмерно увеличивается весомость слова, обозначающего предмет. Если взглянул на иглу, то уж она ни за что не затеряется у него в стоге сена. А если глянет на стог, тот, пожалуй, вырастет до размеров галактики.

Он – коваль слов завидной весомости. Эта тяжелая, в течение более четырёх десятилетий, работа у кузнечного горна с раскалёнными словами создала особый Кузнецовский словарный фонд, решительно обновивший всю нашу поэтическую речевую культуру за счёт возвращения её к первозданной простоте. Это не значит, что ему всё и всегда в равной мере удавалось. Иногда к одной и той же теме он возвращается неоднократно, не довольствуясь первым опытом. Или следующими за ним. И тогда мы слышим чад и шип недовольных заготовок, снова и снова погружаемых в воду.

Читая Юрия Кузнецова впервые или перечитывая его, мы встречаемся с особой смыслоёмкостью образа, когда чрезмерного обилия слов и не потребно, потому что каждое из нужных ему наэлектризовано как грозовая стена.

Даже если она движется молча, это не молчание пустоты. Это молчание переполнено смыслами.

Он видел больше, чем его глаза,

Он тронул глубже зримого покрова,

Он понял то, о чём сказать нельзя,

И, уходя, не проронил ни слова.

Хотя он не оставил ничего,

Молчание его подобно грому.

Все говорят и мыслят за него,

Но говорят и мыслят по-другому.

Это признание о себе наперёд, произнесенное тридцать пять лет назад, сегодня подтверждается если не сполна, то в главном. Современная русская поэзия в лучших своих проявлениях и предчувствиях учится у Юрия Кузнецова суровому молчанию посреди мира, переполненного словесными трещотками. И учится говорить и мыслить по-другому.

 

Из поэзии Юрия Кузнецова

Грибы

Когда встает природа на дыбы,

Что цифры и железо человека!

Ломают грозно сонные грибы

Асфальт, непроницаемый для света.

А ты спешишь, навеки невозможный

Для мирной осмотрительной судьбы.

Остановись – и сквозь твои подошвы

Начнут буграми рвать тебя грибы.

Но ты не остановишься уже!

Лишь иногда в какую-то минуту

Ты поразишься – тяжести в душе,

Как та сопротивляется чему-то.

1968

Пепелище. 1942

Не осталось по ту сторону

От избы ни единой иголки.

Дико воет труба на луну,

И на вой собираются волки.

Не исплакать постылой чужбы.

Только волки сидят, подвывая.

И со свистом из мертвой трубы

Выползает змея роковая.

Затянулись земные края

Ядовитым чешуйчатым дымом.

Опоясала небо змея –

Волчья шерсть поднимается дыбом.

1975

Вина

Мы пришли в этот храм не венчаться,

Мы пришли в этот храм не взрывать,

Мы пришли в этот храм попрощаться,

Мы пришли в этот храм зарыдать.

Потускнели скорбящие лики

И уже ни о чем не скорбят.

Отсырели разящие пики

И уже никого не разят.

Полон воздух забытой отравы,

Неизвестной ни миру, ни нам.

Через купол ползучие травы,

Словно слезы, бегут по стенам.

Наплывают бугристым потоком,

Обвиваются выше колен.

Мы забыли о самом высоком

После стольких утрат и измен.

Мы забыли, что полон угрозы

Этот мир, как заброшенный храм.

И текут наши детские слезы,

И взбегает трава по ногам.

Да! Текут наши чистые слезы.

Глухо вторит заброшенный храм.

И взбегают ползучие лозы,

Словно пламя, по нашим ногам.

1979

Живой голос

Говори! Я ни в чем не согласен.

Я чужак в твоей женской судьбе.

Только голос твой чист и прекрасен,

Он мне нравится сам по себе.

Нахваталась ты слов, нахваталась,

Все твои измышления – ложь.

Только в голосе жизнь и осталась,

Вызывая ответную дрожь.

Говори! Я с тобой словно в чаще

И твой голос могу осязать:

Шелестящий, звенящий, журчащий…

Но такое нельзя рассказать.

Он звенит, он летит, он играет,

Как малиновка в райском саду.

Даже платье твое подпевает,

Мелодично шумит на ходу.

Даже волосы! Каждый твой волос

От дыханья звенит моего.

Я хотел бы услышать твой голос

Перед гибелью света сего.

1991

Солнце родины смотрит в себя

Солнце родины смотрит в себя.

Оттого так таинственно светел

Наш пустырь, где рыдает судьба

И мерцает отеческий пепел.

И чужая душа ни одна

Не увидит сиянья над нами:

Это Китеж, всплывая со дна.

Из грядущего светит крестами.

1988

  

Книги Юрия Кузнецова

(Краткая библиография)

Во мне и рядом даль. М., 1974.

Край света – за первым углом. М., 1976.

Выходя на дорогу, душа оглянулась. М., 1978.

Русский узел. М., 1983.

Ни рано, ни поздно. М., 1985.

Золотая гора. М., 1989.

Избранное. Стихотворения и поэмы. М., 1990.

Пересаженные цветы: избранные переводы. М., 1990.

Ожидая небесного знака. М.,1992.

Русский зигзаг. — М, 1999.

Путь Христа. — М., 2000.

Крестный путь. — М., 2006.

Специально для Столетия


Комментарии

Оставить комментарий
Оставьте ваш комментарий

Комментарий не добавлен.

Обработчик отклонил данные как некорректные, либо произошел программный сбой. Если вы уверены что вводимые данные корректны (например, не содержат вредоносных ссылок или программного кода) - обязательно сообщите об этом в редакцию по электронной почте, указав URL адрес данной страницы.

Спасибо!
Ваш комментарий отправлен.
Редакция оставляет за собой право не размещать комментарии оскорбительного характера.

Гость
26.04.2015 16:30
Ну это же очень плохой поэт! Извините, за моё мнение.
студентка(филолог)
28.02.2012 20:04
Спасибо за прекрасную статью о прекрасном поэте!
anashkinav
11.02.2011 21:06
И ведь такие мощнейшие поэты, как Юрий Кузнецов, как бы и не существуют в росийской словесности! Их прекрасные стихи пытается вычеркнуть из нашего сознания либеральная тусовка!
Вероника
21.05.2010 21:48
Спасибо большое за искреность,красоту,любовь.
Светлана
29.04.2010 18:39
Спасибо Вам за эти прекрасные стихи, пойду теперь искать книги Юрия Кузнецова
Маша
28.02.2010 21:20
Спасибо за замечательную статью! Где еще сегодня можно узнать о Юрии Кузнецове? читаю Ваш сайт постоянно. Стихи просто потрясающие по силе и проникновению!
Алексей
28.02.2010 10:57
Дорогой Юрий Михалович!
Я тоже, "человек с улицы", не писатель, не поэт, был на этой конференции. Признаюсь, попросту любовался многими людьми, выступавших там. Поймал себя на ощущении нереальности происходящего: увидеть в Москве по-русски мыслящих людей.
Алексей
26.02.2010 19:04
Спасибо Вам большое, что открыли лично для меня русского поэта. Мне стыдно, что не читал его стихов прежде, но лучше позже..
елена
26.02.2010 16:15
Спасибо Юрий Михайлович! Очень точные Вы слова нашли про любимого и гонимого Юрия Кузнецова.

Эксклюзив
15.10.2019
Матвей Славко
На кончину легендарного космонавта Алексея Леонова.
Фоторепортаж
16.10.2019
Подготовила Мария Максимова
По всей стране проходит фестиваль «Наука 0 +».


* Экстремистские и террористические организации, запрещенные в Российской Федерации: «Правый сектор», «Украинская повстанческая армия» (УПА), «Исламское государство» (ИГ, ИГИЛ), «Джабхат Фатх аш-Шам» (бывшая «Джабхат ан-Нусра», «Джебхат ан-Нусра»), Национал-Большевистская партия (НБП), «Аль-Каида», «УНА-УНСО», «Талибан», «Меджлис крымско-татарского народа», «Свидетели Иеговы», «Мизантропик Дивижн», «Братство» Корчинского, «Артподготовка», «Тризуб им. Степана Бандеры», «НСО», «Славянский союз», «Формат-18», «Хизб ут-Тахрир».