Александр Ерохин: «Не все то, что говорится на русском языке, есть русское искусство»

Спектакль «Бабилей» по произведениям выдающегося русского писателя Федора Абрамова стал заметным явлением отечественного театрального искусства. Его высоко оценили писатели Василий Белов и Владимир Крупин. В 2005 году «Бабилей» был удостоен Гран-при Международного театрального форума «Золотой витязь». И вот – прощание со зрителем на малой сцене театра «Содружество актеров Таганки»… Казалось бы, нет поводов для грусти, ведь спектакль прожил сложную, но успешную и долгую по театральным меркам 20-летнюю жизнь... О судьбе спектакля мы попросили рассказать режиссера-постановщика «Бабилея» Александра Ерохина.

- Александр Анатольевич, как зародился спектакль? Какова его история?  

- В Щепкинском училище я помог написать инсценировку и поставить дипломный спектакль по роману Федора Абрамова «Дом». Меня этот роман поразил, в нем была та правда, которую мы не знали. Спектакль оказался интересным, народ забурлил. Темы в нем поднимались острые по тем временам. В декорациях появились запретные тогда православные кресты, а сам спектакль был приурочен к горбачевскому партийному съезду, от которого ждали многого… И возник разговор о том, чтобы создать театр на основе того курса в Щепкинском. Русский национальный театр... Ко мне пришла моя сокурсница по Ярославскому театральному училищу Ирина Макарова (сейчас Дановская) и рассказала, что у них во Всесоюзном обществе охраны памятников и культуры (ВООПиК) есть подвальчик, в котором они пытаются ставить спектакли патриотического звучания. Меня пригласили помочь - и я согласился. Там были всего четыре актрисы, и мы стали думать, что можем поставить при имеющихся скромных возможностях. Я написал сценарий на основе четырех рассказов Федора Абрамова «Старухи», «Сердце матери», «От колена Аввакумова» и «Бабилей».  

- И стали готовить поездку на Север, на родину писателя - в село Веркола?  

- Да, и здесь нам очень помогла ответственный секретарь ВООПиКа Лидия Михайловна Бродицкая, замечательный человек, подвижница. Она нашла средства на поездку. И мы поехали изучать быт, говор, одежду, привезли настоящие деревенские предметы, костюмы – «пестрядь» архангельскую. Мы стремились воссоздать атмосферу и дух крестьянства той советской поры...  

- Те, кто видел «Бабилей» в том далеком уже 1988 году вспоминают, какой интерес вызвал спектакль в подвале ВООПиКа…  

- Помню, к нам приходил народный артист СССР, последний корифей Малого театра Николай Александрович Анненков, приходил пешком из Столешникова переулка, в свои 95 лет! Он сказал тогда, что наш спектакль ему напомнил ранний МХАТ: ту правду, которая в нем была, соединение слова, драматургии, сценических приемов. И он мне сказал, что мы обязательно должны вместе поработать... Меня это очень обрадовало, потому что означало, что мы на правильном пути. Имея опыт театральной работы, актерской игры я уже тогда пришел к выводу, что в нашем театре нет русской психологии, нет русской души. Если ставилась русская классика, то она была оторвана от проблем современной жизни. Не было в тех постановках внутренней правды, без которой играть было просто мучительно. Режиссеры заставляли играть не то, что в пьесе написано, а какое-то свое, субъективное видение мира.  

- Когда же была утрачена русская театральная традиция?  

- После революции началось уничтожение старой культуры - нужно было воспитать нового человека. Появился театр Мейерхольда, Вахтангов, Таиров с Алисой Коонен… Их творчество было чуждо нашей традиции. Актеры потеряли связь с реальной жизнью – правды не было, одна фальшь. Невероятно сложно было играть Островского: кто же из актеров тогда знал и понимал психологию московского купечества?  

- Чем же, на ваш взгляд, «Бабилей» отличался от других спектаклей?  

- В нашем спектакле, прежде всего, великолепный рассказчик – Федор Александрович Абрамов. Текст яркий, точно выписанный. Абрамов глубоко знал жизнь народную, сохранил язык деревни, живые непридуманные характеры.  

Другой классик русской литературы - Василий Иванович Белов приходил смотреть «Бабилей», говорил нам добрые слова. Мы сидели, пили чай, пели песни под гармошку – он сам сыграл. Василий Иванович оказался очень душевным добрым человеком. И, конечно, неравнодушным, он сделал для нас немыслимое - упросил министра культуры РСФСР Мелентьева выделить деньги нашему подвальному театру! И нам дали деньги на постановку трилогии А.Н. Островского о Бальзаминове.  

- А как ваш театр назывался, в чем заключалась его идея?  

- Русский реалистический театр, который показал бы, что такое для русского человека красота, порядочность, доброта… Задача Русского реалистического театра – не давать нам забыть, кто мы такие. Никаких иных, карьерных соображений у нас не было.  

«Бабилей» был поставлен как начало такого театра, который я хотел организовать со своими товарищами. Мне задавали вопрос: «Зачем это нужно? У нас что Малый театр не русский или МХАТ не русский?». Но я убежден - не все то, что говорится на русском языке, есть русское искусство. Самый наглядный пример - сейчас на эстраде выступают так называемые «новые русские бабки», и что это - русское искусство? Они вроде бы на русском языке говорят, они очень точно и узнаваемо одеты. Но разве можно этих старух назвать русскими, разве это психология русской женщины? На мой взгляд, это просто напросто плевок в душу русского человека, потому что, используя всем известный внешний облик русской православной женщины, они превратили этот образ в пошлейшее шоу, которое является оскорблением национального достоинства. Попробовали бы авторы этого шоу использовать внешний облик женщин какой-либо другой национальности, которые бы из передачи в передачу на подобном пещерном уровне болтали о деньгах и сексе. Какой бы шум поднялся в СМИ! Но проза Абрамова, Белова, Распутина - антитеза подобным шоу.  

- Зритель чувствует - спектакль «Бабилей» передает русский дух, душу деревни, страдание народное и веру…  

- Четыре рассказа прекрасно соединились в повествование. Первый рассказ «Старухи» написан еще в то время, когда напечатать его было невозможно – автора могли обвинить в антисоветчине. Тема, которую он затрагивает, тогда не поднималась. По сюжету этого рассказа собрались вместе женщины, которые вынесли на своих плечах всю Великую Отечественную, весь тыл, подняли страну после войны. И что они получили? Что они заработали к старости? Копейки! Это было просто бесстыдное издевательство над человеком. В Верколе многие вещи мне были просто непонятны. Например, пожилая женщина рассказывала, что отправляясь на дальний сенокос и оставляя детей в деревне одних, они брали с собой лепешки из… мха. И несли эти лепешки в сковородках. Я спросил: «Почему в сковородках?». И старушка объяснила мне, что эта «лепешка» со сковородки не снималась, потому что по сути - это корка грязи, она просто рассыпалась. И какие пенсии получили они, питавшиеся в войну практически пылью? «Что ж это мы всю жизнь робили-робили и ничего не заробили?» - такое начало рассказ дает спектаклю.  

И следующий рассказ – логичное продолжение. Одна из этих старух приходит домой и всю ночь не спит – вспоминает свою жизнь. Вспоминает сколько у нее было сыновей – всех она отправила на фронт и они погибли. Погиб и муж. Остались у нее дочка и младший сын, которого она «упустила». А почему она его потеряла? Да потому, что ее погнали на лесозаготовки. А знаете, кто с детьми малыми оставался, когда матерей гнали в лес? Пятилетняя девчонка или старуха, которая едва ходит. И вот матери работают в лесу, а сами переживают: как там дети? Не сгорели ли? В рассказе мальчонка заболел, но мать сам погнал на работу – братьям на фронте помогать надо. А когда мать вернулась и повезла его в райцентр в больницу, было уже поздно - она не успела его довезти до города. По моей задумке в спектакле женщина каждую ночь вспоминает об этом, от постоянной душевной боли разговаривая сама с собой… И когда она, истомленная этой болью, будит своим плачем дочь, та проснулась и кричит: «Да сколько же это может продолжаться?!». Мать говорит: «Какой народ-то нервенный стал: все в горло, все в крик». Это не старуха, прожившая такую жизнь, «нервенная» - это дочка ее и мы сегодня «нервенные». И еще добавила: «Да, никогда не кончится. Пока материнское сердце живо». И эти люди простого хлеба не имели!  

Далее в спектакле - сюжет «Из колена Аввакумова» о том, что женщине помогало выжить. Даже если она и не осознавала этого, помогала выжить вера христианская. Христианство приучало к терпению, к тому, чтобы видеть смысл в самых тяжелых скорбях и жить не для себя. И русские женщины это понимали или интуитивно в своем сердце носили.  

Главная героиня рассказа «Из колена Аввакумова» Соломида испытала на себе чудо – отнявшиеся ноги ожили, после того как по совету старухи-старообрядки она несколько дней усердно молилась. А потом она пошла в далекое паломничество в Пустозерск. И это тоже чудо. Испытав все страдания, она укрепилась в своей вере. Но у земляков Соломиды, когда она вернулась домой, сила ее веры вызвала даже страх и неприязнь. Ее посчитали колдуньей, икотницей. А кто такие икотницы? Это бесноватые женщины, которые грехами своими, занятиями магией открывали в свою душу дорогу дьяволу. И героиню рассказа Соломиду обвинили в том, что она бесов насаждает, хотя ее вера была глубокой и искренней. Настолько, что мужа воскресила, когда его односельчане забили до смерти, обвинив в падеже скота. Соломида взмолилась: «Господи, ты сотворил человека – мужа моего. Воскреси!» И Бог воскресил его. Когда я прочитал этот эпизод, я ощутил ту жизненную силу, которая наших матерей и держала в этих жутких скорбях. Ведь что такое была советская власть для крестьян? Это для них было самое настоящее рабство! Людям денег за работу не платили, жили они впроголодь…  

- Даже паспортов им не выдавали…  

- Старухи в деревне рассказывали: им надо было сдавать яйца, допустим, 100 штук с человека. На севере никогда кур не держали. Но если не сдашь – в тюрьму пойдешь. «А где же вы их брали?» - спрашиваю. Ездили в город, покупали яйца, привозили в деревню и сдавали… И шерсть надо было сдавать, даже если овец не держали. То есть советская власть отбирала последнее и даже то, чего у людей не было и быть не могло. Запретили ловить рыбу – она стала государственная. Другой источник пропитания - охота тоже была запрещена! Только ягоды с грибами собирать можно, и то – некогда, потому что ты должен работать в колхозе от темна до темна.  

Но Соломиду советская власть еще и за веру погнала в концлагерь. Как верующая женщина, она не хотела работать по воскресеньям. В лагере ее в этот день отправляли в карцер, потому что она и здесь говорила: «Не буду топтать Христово Воскресенье».  

Но когда Соломида выходит из карцера, то кланяется начальнику: «Спасибо, что ты меня туда посадил». Наша актриса, не зная опыта молитвы, не зная психологии русской православной женщины, играла эту сцену с некоторой долей гордости и вызова. А женщина, в карцере помолившись, испытала то, что пережили многие наши новомученики за веру, которые в страшных условиях лагерей ощущали такую теплоту и помощь Божию, каких в благополучной жизни не ощущали никогда. Вот что Соломида в карцере испытала. И в этом есть русское снисхождение, непонятное многим народам, она искренне своему мучителю говорит: «Спасибо тебе, родной, ведь ты мне дал наедине с Богом побыть». А он ее в конце концов из лагеря выгнал: «Доконала, бабка, уходи с глаз моих долой – не хочу, чтобы ты от моих рук смерть приняла!».  

И осталась она одна и всю жизнь в клевете прожила. Только смерть все расставила на свои места. В Светлое Христово Воскресение позвала она соседок своих – простилась, перекрестилась, легла на пол и при них умерла – только выдохнула. Тихо-тихо отошла. Это духовная сущность всех этих старух, сияющая чистота их души.  

В рассказ «Бабилей» Федор Абрамов пишет о судьбе Катерины, которая всю жизнь безропотно сносит пьяницу-мужа Гордея, его измены и внебрачных детей. И только один раз, в свой бабий юбилей, она позволила себе вдруг раскрыться и всю правду о себе рассказать...  

Завершается «Бабилей» монологом ее двоюродной сестры Евстолии:  

«Я не знаю, не знаю, что мы за люди… Весь век на нас какие то прилипалы да огарыши ездят. Почто? По какому праву? Почто человеками то мы не можем быть? Катерина вчера с коровушек, с коленей на ноги встала – дак вся природность возликовала. Помнишь, какой денек то вечор был? Солнышко, кажный листышок играет, кажная птичка жизнь славит. Вот бы рай то и спустился с неба на землю, кабы мы людями были. А то ведь она раз, один раз за все пятьдесят лет человеком была. А почто? Горди, евонного отродья не стоит? Да они Катерининого то ногтя не стоят. Вот природность то и отвернулась от нас. Вишь, как поливает. И солнышко за тучи скрылось. Стыдно ему за нас стало, потому и скрылось. Кой черт, я стараюсь, стараюсь для них, а они сами палец о палец не ударят. Ну вас к дьяволу, надоели вы мне!  

Ох, кака бы жизнь у нас была, сколько бы этой красы то на земле было, кабы Катерина набралась смелости да всем этим сволочам вместе с Гордей в рожу плюнула! Хватит! Буде, поездили на мне, а тепере я буду командовать, раз вы ни черта не можете».  

Вся эта боль накопленная начинала в душе просыпаться – я вспоминал своих старушек, своих бабушек. И вдруг как будто память стала подсказывать всю ту жизнь...  

В «Бабилее», благодаря рассказам Федора Абрамова, думаю, получилась целостная картина о русской женщине. В одном из своих выступлений писатель сказал, что верит – придет время и поставят памятник русской женщине – труженице, страдалице, великой мученице. Мы эти слова читали в качестве вступления к спектаклю, и тогда получалось, что и наш спектакль - памятник русской женщине... 

- Очень больно смотреть этот спектакль, потому что вся та горечь, вся та обида и неправда, которая свершилась в отношении этих женщин в прошлом веке, актуальна и в наши дни. То, как живут наши старики сейчас – просто страшно.

- Именно поэтому спектакль прожил такую долгую жизнь – ведь он не игрался регулярно, не рекламировался. Даже сейчас, после прощания на Таганке, актеры Московского театрального объединения «Провинция» не оставляют надежды продлить его жизнь. Но спектакль нуждается в своей собственной площадке, ведь в одной общей декорации его сложно выстроить. Здесь очень важен свет, любой звук, музыка – все это было тщательно отобрано и выверено. В том виде, в каком спектакль играют сейчас, все же многое утеряно. Но все равно - воздействие его на публику необычайно сильно. У многих как будто что-то просыпается в душе – они начинают видеть то, что происходит и сейчас. Те же нищенские пенсии, неуважение к простому русскому человеку, гибель деревни. Земля, в которую был вложен неимоверный крестьянский труд, которую превратили в пух своими руками, теперь заросла кустами. Это была основная боль Федора Абрамова, он много об этом пишет и в рассказах, и романе «Дом» – вся деревня, вся Россия кустами зарастает. Очень важно напоминать об этом людям, ведь молодое поколение просто ничего не знает о жизни этих людей. Это история нашего народа и ее нельзя выбрасывать. Потому что без нее мы не сможем ощутить собственного достоинства, не будем понимать собственное богатство. Именно деревня поставляла живой русский дух, оттуда выходили и образованные люди, и цвет интеллигенции.  

Такая же судьба и у Федора Абрамова. Он рос в большой семье без отца, был самым старшим, и они с матерью так много работали, что смогли завести коня, корову. И в конце концов их раскулачили – мать с ребятишками! А Федора не хотели в школу брать, потому что он кулак! Ребенок, создавший своими трудами минимальное благополучие, сытость, - кулак! Если мы забудем об этом, то перестанем существовать, как народ.  

- Александр Анатольевич, почему же деятельность Русского реалистического театра не получила должного развития?  

- Мы начали репетировать три пьесы Островского о Бальзаминове. И посмотрели мы на этот персонаж тоже по-другому: а что же такого важного увидел в нем великий русский драматург? Да ведь эта фигура страшненькая! Он смешной, но такой маленький, злобненький человечек. Как в притче о злом человеке, у которого денег не было, а в стене его дома дед спрятал клад. Когда стена начала разрушаться, ангел пришел под видом монаха и эту стену восстановил, чтобы злой человек эти деньги никогда не нашел и не сотворил бы задуманного зла. Персонаж Островского мечтает о деньгах и если он их получит, то сотворит очень много зла. Это человечек со злобой в душе и низкой культурой, но с большими претензиями. Скажете, тема не актуальна?  

К сожалению, ничего у нас тогда не получилось. Нам уже перечислили деньги, мы поехали в Иваново и купили ткани – сатин, ситцы набивные, пригласили художников и начали шить костюмы. До сегодняшнего дня у меня есть чувство вины, что это не было реализовано.  

- Почему не сложилась и эта постановка?  

- Во-первых, не хватало актеров – им надо было платить зарплату. Во-вторых, «Бальзаминов» - спектакль, рассчитанный на сцену, он уже в этом подвальчике не мог идти. Он был задавлен в этих условиях. Ну а потом грянул 1991 год… Было совершенно непонятно - где искать необходимые средства, как их искать.  

Еще мне очень хотелось сделать инсценировку романа Лескова «На ножах» - ее потом кто-то сделал на телевидении, но это был, как говорится, холостой выстрел. До сегодняшнего дня мне не дает покоя один из рассказов Федора Абрамова, который долго не мог быть напечатан - «Поездка в прошлое».  

- Но «Бабилей» продолжал жить или точнее – выживать…  

- Я ушел из театра в церковь. Да и с труппой у нас возникли разногласия. Но актеры играли отдельные сцены из спектакля, читали монологи в концертах. А в феврале 2005-го объединились в группу «Провинция», о которой я уже сказал, и восстановили «Бабилей». Они получили «Золотого Витязя» через 18 лет после премьеры. Сейчас их пригласили выступать в малых городах и деревнях Архангельской области. Они в Верколе играли, они большие подвижницы.  

И сейчас вспоминаю нашу работу, наши поездки на Север, в Верколу. Там очень интересные люди, в чем-то непохожие на нас. Внешне они очень спокойны, если человек начинает громко раздраженно разговаривать, они говорят: «Болящий». Поэтому и с актрисами работа была, чтоб они не кричали, не закатывали истерики, не скандалили – это московские базарные тетки так себя ведут. И когда это состояние выдерживается, мы приносим кусочек той жизни. И оказывается, что эти простые старухи во многом выше нас по духу своему.  

Незабываемы и монастырь Веркольский, и удивительные закаты, и огромное поле ромашек, на которое мы попали. Огромные такие ромашки, как садовые, и у меня есть фотография, где наши актрисы в этих ромашках - лица у них детские, глаза распахнуты, немножко обалдевшие от этой красоты.  

Но когда разговаривали с людьми – одна горечь. У них и детишки-то маленькие, хиленькие – мы думали, что они еще дошкольники, а они уже классе в пятом. То есть еще в те времена, в 1980-е годы, им не хватало ни витаминов, ни питания. Я уж не знаю, как они сейчас живут.  

Одна женщина, которая во время войны была маленькой девочкой, рассказывала, как жили они - мать с шестью детьми и бабушка старая на печке. Из имущества у них остались керосинка и коза, которая их кормила. Мать надрывалась, чтобы выплатить продовольственный налог и не могла его выплатить. Та женщина хорошо помнила, как пришел уполномоченный в начищенных сапогах, толстый, сытый и забрал за неуплату козу. И это в войну! Мать перед ним рухнула на колени и умоляла его оставить козу, чтоб деток прокормить, в отчаянии целовала его сапоги, плакала: «У меня же муж на фронте, у меня брат на фронте. Дети с голоду помрут!». Он не внял ее мольбам – забрал козу и керосинку прихватил. А мать упала на пол, затихла и лежала несколько часов, детям показалось, что целую вечность. Думали – умерла. Стала бабка больная с печки ее звать, уговаривать, что надо жить как-то дальше, детей пожалеть. И мать поднялась, и они стали жить дальше. Как? Одному Богу известно.  

Беседу вела Светлана Коник