Русское самовластие

Во времена великого государя Ивана III (1462-1505) константинопольский двуглавый орел «перелетел» на берега Москвы-реки и начал вить гнездо на Боровицком холме….

Во времена Василия III (1505-1533) с орлиными крыльями над Москвой уже свыклись настолько, что более не считали диковинную птицу иноземной. Орел обрусел, получил свое законное место в русском политическом, религиозном, культурном пространстве. Его «прописка» на Руси была закреплена в документах концептуально-идеологического свойства и государственной важности.

Сравнительно некрупное в середине XV века удельное Московское княжество, глухие задворки мира, всего за полвека с небольшим превратилось в обширную Русскую державу, без пяти минут царство. На европейском континенте родилась сверхновая звезда, увеличивающаяся в размерах и заявляющая себя как новый центр мира. По крайней мере, мира восточно-христианского, взамен угасшей и погибшей звезды православной Константинопольской империи.

Столь радикальный поворот в истории Руси произошел благодаря нескольким событиям, изменившим сознание русских людей и особенно русских государей. Во-первых, Русская Церковь обрела автокефалию, независимость от Константинопольского патриархата, впавшего в «латинскую ересь» и заключившего договор с римским папой (Ферраро-Флорентийскую унию 1439 г.). Во-вторых, следствием духовного падения греков стал военный разгром и уничтожение их империи турками в 1453 г. В-третьих, великий князь Иван III женился на племяннице последнего константинопольского императора Софье Палеолог, его двор наводнили греки из свиты новой великой княгини, в придворные ритуалы стала проникать имперская пышность, а в регалии великокняжеской власти — инсигнии царьградских ромеев: для начала тот самый двуглавый орел. В-четвертых, Русь скинула с себя остатки ордынского ига в военной кампании, известной как Стояние на Угре 1480 г., и сделалась единственной в мире независимой православной державой — остальные отныне прозябали в рабстве у иноверцев-«басурман». В-пятых, военно-дипломатический гений Ивана III в несколько раз расширил пределы Московского государства, положив начало ликвидации удельной системы в русских землях.

Русь осознала, что она больше не бедная родственница, а глава рода. На ней теперь — ответственность за всю православную родню. За сохранность дома и его благополучие, за сбережение жизней, за спасение душ для Царства Небесного. На плечах этой бывшей золушки отныне лежала забота о хранении в чистоте истинной веры — православия.

Уже Иван III видел себя самодержцем всея Руси, а ученые книжники из русского духовенства величали его царем. Его внук от первой жены Дмитрий был как соправитель венчан на великое княжение по чину коронования греческих царей. Но Дмитрия постигла опала, и на престол московский после смерти родителя взошел Василий III. Сын греческой принцессы, формально он обладал правом на византийский трон. Более того — по праву духовного преемства Руси от павшей Константинопольской империи, по праву наследования царства, ментально переместившегося с Босфора на берега Москвы-реки, Василий имел все основания венчать себя короной православного царя. Однако царский венец надел на себя лишь его сын, Иван IV Грозный.

Возможно, Василия тревожили воспоминания о венчании его сводного брата и политического врага — Дмитрия, которого он держал в темнице. Возможно, рядом с ним просто не оказалось мудрого духовника, близкого архипастыря, который бы настоял на короновании царским венцом, придал бы решимости, убедил бы в легитимности и необходимости этого шага. У Ивана III таким духовником был архиепископ Вассиан Ростовский, у Ивана IV — митрополит московский Макарий. Однако Василий, должно быть, знал пламенное Вассианово «Послание на Угру» 1480 г. И в память ему не могло не врезаться, как пророчествовал Вассиан, обращаясь к Ивану III: «непоколебимую и безупречную царскую власть даст тебе Господь Бог в руки твои, Богом утвержденный государь, и сыновей сынов твоих в род и род и вовеки».

Но и без короны на голове Василий III вполне сознавал себя царем всея Руси, единственной царствующей персоной во всем православном мире, равной по статусу монархам иноверческих империй — Священной Римской, Османской. Иногда он использовал царский титул в своих грамотах внутри русских земель. Но чаще прибегал к нему в переговорах с иностранными дворами — с Тевтонским (Прусским) и Ливонским орденами, с Данией, с римским папой и римским цесарем. В сношениях с русским правителем титул «царь» употребляли в своих посланиях крымский хан, турецкий султан, православные иерархи Балкан.

При дворе великого князя была создана идеологическая концепция, подводившая прочную основу под русское самодержавие и возводившая ее легитимность вовсе не к недавним событиям, связанным с падением Константинополя. Придворные книжники, занявшись умозрительной генеалогией Рюриковичей, вывели их родословное древо из корня Древнего Рима, от императора Августа.

Подобные мифологические родословцы в европейских правящих домах тех веков были в порядке вещей. «Сказание о князьях Владимирских» не стало в этом ряду чем-то экстравагантным. Но более «практической» явилась вторая часть «Сказания», повествующая о присылке на Русь царских регалий и атрибутов от императора Константина Мономаха его внуку, великому князю киевскому Владимиру Мономаху. Русская «шапка Мономаха» отныне на столетия обретала коронационный функционал.

И именно во времена Василия III русскую историю впервые после Нестора Летописца опять начали вписывать во всемирную. У русских книжников появилась уверенность, что происходившее и происходящее на Руси — вовсе не малозначимые в мировом контексте дела и события дальней провинции, заднего двора бывшей греческой империи и некогда подневольного татарского улуса. В «Русском Хронографе», предположительно авторства Досифея Топоркова, Русь зазвучала органно-торжественно и громко, как великая держава, Промыслом Божьим предназначенная к великим деяниям.

А в 1520-х гг. в Московском государстве окончательно вызревает идея России как духовного средоточия всего мира, истинного его центра — в отличие от ложно представляемой латинянами в качестве «земного пупа» римско-католической империи. Эта концепция земного православного царства, которое есть отражение Царства Небесного, была задана чеканной формулой «Москва — Третий Рим».

Такое видение мировой истории констатировало факт: страны, объединившиеся вокруг римского папы, — это мятежная провинция, некогда по гордыне своей отколовшаяся от православного царства, как та треть ангелов, повлекшихся за Люцифером и низверженных с неба на землю. Им бы не гордыню свою тешить, величаясь перед прочими сторонами света, а осознать свое бедственное положение до того, как гибельная тьма окончательно поглотит их.

Концепция была сформулирована монахом псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофеем в двух его посланиях — государеву дьяку, псковскому наместнику Мисюрю Мунехину и самому великому князю Василию III. Филофей, как никто до него, четко обозначил мысль о преемственности мировых империй, точнее, воплощений одной и той же мировой Империи.

Истинное христианское царство, время от времени, разрушающееся по грехам людским, восстает Божией милостью в новой силе и на новом месте. В новозаветную эпоху таких царств три: Древний Рим, утвержденный в христианстве апостолом Павлом и впавший в ересь папизма; второй Рим — Константинополь, погибший из-за попытки сблизиться с латинянами и добитый, стертый с лица земли турками; наконец, Русское государство, оставшееся единственной в мире свободной православной державой и возрастающее в силе.

«Ведай, христолюбец и боголюбец, — писал Филофей, — что все христианские царства сошлись напоследок в едином царстве нашего государя, по пророческим книгам, то есть в Российском царстве: ибо два Рима пали, а третий стоит, и четвертому не быть… Все христианские царства погибли от неверных, только единого государя нашего царство одно благодатью Христовой стоит». Василия III он называет «во всей поднебесной единый христианам царь».

Современные исследователи давно сошлись во мнении, что понимать слова Филофея следует не как идеологическую схему, а как богословскую концепцию и пророчество о судьбе России и о конце времен. Филофей развивает «теорию о Риме, странствующем во времени и пространстве», и учение это «восходит к словам Спасителя, который наставлял апостолов уйти из того города, где их не принимают и гонят, и переходить в другой. Параллель можно увидеть и со словами… “Царство Мое не от мира сего”… То есть не может быть на земле такого мирового центра, в котором неподвижно пребывало бы во веки веков земное христианское царство. Поэтому и странствует по земле вослед гонимой Церкви Христовой Рим — духовный центр мира. В этом смысле слова Филофея о том, что Риму “четвертому не бывати”, следует понимать отнюдь не в смысле какой-то исключительности Москвы… речь идет о том, что странствования Рима на земле более не будет, так как наступит конец времен» (Петрушко В.И. История Русской Церкви). А наступит он в тот момент, когда Россия изменит своему призванию, отступит от Церкви Христовой и лишится «третьеримского» венца…

В XVI столетии молодая Россия, собирая себя из разрозненных кусков, на века превращалась в авторитарную до предела державу. На века обретала положение «осажденной крепости», постоянно воюющей на три, а то и на все четыре (когда шведы нападали на наш Север) стороны света. Государство Русское наращивало стальные мышцы, скреплялось единой волей, пронизывалось единой целью — выжить и стать сильнее своих врагов.

Для этого требовалось безоговорочное подчинение единому источнику власти в стране — самодержцу всея Руси. Политический стиль жизни «кто в лес, кто по дрова», образ действий «лебедь, рак и щука» для такой державы неприемлемы и губительны.

Н.М. Карамзин, апологет сильной монархической власти, лаконично сформулировал в «Записке о древней и новой России»: «Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спасалась мудрым самодержавием».

Уже во времена Василия III явилось недовольство придворной аристократии самовластием московского государя, который оттеснял от принятия решений Боярскую думу, рушил «обычаи старины». Настроения оппозиции выразил вельможа Берсень-Беклемишев: «Если какая земля переменяет свои обычаи, то недолго стоит, а здесь у нас старые обычаи князь переменил, и от этого какого нам добра ждать?.. Государь жёсток и к людям немилостив». За свою дерзость Беклемишев поплатился головой. Без малого век спустя, во времена Смуты, «многоглавая гидра аристократии», по выражению того же Карамзина, отыграется на русских царях — не поддержит Бориса Годунова против Лжедмитрия I, скинет с трона Василия Шуйского и отдаст его в польский плен. Но ее мечтам купаться в вольностях и править страной наподобие польской магнатерии не суждено было сбыться. Третий Рим, как земное отражение Небесного Царства, не должен иметь над собой несколько десятков или сотен голов — вместо одной, увенчанной шапкой Мономаха.  «Два государя, Иоанн и Василий, умели навеки решить судьбу нашего правления и сделать самодержавие как бы необходимою принадлежностью России, единственным уставом государственным, единственною основою целости ее, силы, благоденствия», — фиксирует Н.М. Карамзин.

Выжить, победить, вернуть утерянное и отнятое, обеспечить свою безопасность, максимально расширив пределы страны, — это была задача русским государям на столетия. Стать империей новых ромеев, русских римлян, хранящей великое сокровище — веру православную, Церковь Христову, — вот служба, на которую поступила Россия более полутысячи лет назад. Доныне эта служба с нее не снята.

 Иллюстрация cyrillitsa.ru