Зодчие Блокады

Задача для архитекторов по укрытию и маскировке архитектурных памятников города во время Блокады стала вызовом, аналогов которому мировая практика не знала.

Декабрь 1941-го года, возможно, был самым страшным месяцем Блокады. Температура воздуха опускалась до минус 40 °C, в домах не работали ни отопление, ни водопровод, ни канализация. Остановился городской транспорт. Еще не действовала Дорога жизни по льду Ладожского озера, и продовольственные нормы достигли минимума: 250 грамм хлеба в день — рабочим, всем остальным всего 125 грамм. Смертность перевалила за тысячу человек в день. Промерзшая земля не поддавалась обессилившим ленинградцам, тела складывали вдоль проспектов. Город столкнулся с острейшим дефицитом топлива. Простаивали почти все электростанции. Ленинградцы грелись у «буржуек», сжигая в них мебель и книги.

В середине декабря Председатель Ленгорисполкома Пётр Сергеевич Попков пригласит в Смольный главного архитектора города Николая Варфоломеевича Баранова. «Я знаю, что зеленые массивы садов и парков Ленинграду необходимы, но надо отапливать госпитали, больницы, детские учреждения, хлебозаводы, — произнесет Попков — Для спасения жизни, очевидно, нужно пойти на некоторые жертвы…». Баранову было поручено немедленно подготовить перечень подлежащих вырубке парков.

В его дневнике сохранилась запись, датированная тем днем: «Я почувствовал, как у меня страшно забилось сердце. Разумеется, топливо необходимо, но ценой гибели парков и садов? Выйдя из Смольного, я напряженно думал, как найти выход. Но, как назло, в голову ничего толкового не приходило. Недавно закончился обстрел, и где-то на юге небо подпирал огромный, медленно поворачивающийся длинный столб. И тут меня осенило!».

Архитектор предложил собственное решение для обеспечения города дровами: разобрать деревянные постройки в парках: аттракционы, павильоны, трибуны и часть деревянных домов на окраинах. За два дня его сотрудники составили перечень таких объектов. Сделанный ими расчёт подтвердил, что разборка этих построек обеспечит в два раза большее количество дров. В списке снесённых сооружений окажется и деревянный стадион имени Ленина, который после войны Баранов спроектирует в камне. На протяжении всей войны истощенные школьники-юннаты будут залечивать раны от осколков снарядов на вязах и дубах Летнего сада, а один из поэтов блокадного Ленинграда Юрий Воронов напишет:

Деревья остаются подтвержденьем, 
Что, как Россия, вечен Ленинград! 
Им над Невой шуметь и красоваться, 
Шагая к людям будущих годов.

По данным комиссии по установлению ущерба от Блокады за 872 дня на Ленинград было сброшено 107 тысяч авиабомб и выпущено свыше 150-ти тысяч артиллерийских снарядов. По личному распоряжению Гитлера для уничтожения города на Неве со всей Европы были собраны наиболее мощные артиллерийские орудия, сверхтяжелые мортиры и железнодорожные пушки германского, французского и чехословацкого производства.

Среди них была и доставленная 60-тью локомотивами самая мощная в мире железнодорожная пушка «Дора», стрелявшая снарядами массой более 6-ти тонн и 124-х тонная самоходная мортира «Карл», предназначенная для использования  боеприпасов весом почти в полторы тонны. С севера город обстреливали 180-мм железнодорожные орудия финнов, поспешивших загодя «переименовать» Ленинград в Неваллинну. 

Все попытки стереть с лица земли город на Неве оказались безуспешны. Когда спустя две недели после снятия Блокады его посетит первая группа иностранных корреспондентов, репортер журнала «Тайм» Томас Лаутербах  напишет: «Осматривая вместе с Барановым достопримечательности Ленинграда, трудно было представить себе, что их бомбили. Ленинград выглядел относительно нетронутым…он выглядел гораздо лучше, чем Сталинград, Харьков, Смоленск, Севастополь или Одесса».

С началом войны из Ленинграда вглубь страны были эвакуированы почти все архитектурно-проектные институты. В блокадном городе остались лишь три сотни архитекторов, которые под руководством Николая Баранова вошли в состав Архитектурно-планировочного управления Ленсовета.

Их работа по маскировке памятников архитектуры стала примером того, что труд архитектора, способен стать гражданским подвигом и выйти далеко за рамки устоявшегося понимания этой профессии, превращая зодчего в героического защитника национального культурного кода.

На третий день после начала войны секретарь горкома ВКП(б) Алексей Кузнецов вызвал Баранова: «Вам поручается срочно разработать и осуществить проект маскировки Смольного с таким расчётом, чтобы немецкие лётчики во время налётов не видели здания и не могли бомбить прицельно…» Архитектор сразу осознавал всю сложность поставленной задачи: здание расположено вблизи излучины Невы, неподалёку находится высокий Смольный собор. Казалось, эти ориентиры укрыть невозможно. Баранов нашёл единственно верное решение: воспользоваться окружающим парком и скрыть здание под искусственным покровом, имитирующим высокие кроны деревьев. Ленинградские учёные-ботаники разработали технологию консервирования срезанной растительности, благодаря которой ветви, кусты месяцами сохраняли естественный вид.

В своей книге «Силуэты Блокады» Николай Варфоломеевич вспоминал: «Так укрытие Смольного стало началом громадной работы – технической маскировки важных промышленных, транспортных, складских и гражданских объектов Ленинграда. Через несколько дней мне было поручено руководство специальной службой технической маскировки Ленинграда, которая велась на протяжении всех долгих месяцев блокады».

По мнению заместителя директора Музея городской скульптуры Санкт-Петербурга Надежды Ефремовой укрытие памятников во время Блокады было вызовом, аналогов которому мировая практика не знала.

В «Силуэтах Блокады» Баранов писал: «Тогда мы ещё не знали о варварстве фашистов, в том числе к культурным ценностям, но что величественные памятники архитектуры, не имеющие военного значения, такие как Адмиралтейство, Эрмитаж, Исаакиевский собор, Русский музей, пригородные дворцы и парки, могут оказаться объектами бомбёжек, предполагали. Трудно вообразить себе Дворцовую площадь без Александрийского столпа или Сенатскую площадь без Медного всадника, поэтому делали всё возможное, чтобы спасти их».

Работа началась с маскировки шпиля Адмиралтейства. За одну ночь был сшит громадный чехол, весом полтонны, но, чтобы натянуть его на шпиль, требовалось на верхней точке иглы укрепить блок противовеса. Лишь на 15-й день удалось с аэростата забросить петлю с тросом на шпиль. После чего ленинградские спортсмены-альпинисты, используя этот трос, укрыли Адмиралтейскую иглу и кораблик на ней.

Баранов напишет об этом так: «Дерзкий по своей вызывающей смелости, получивший мировую известность ремонт повреждённого ангела, венчающего шпиль Петропавловского собора, произведённый в 1830 году Петром Телушкиным, побледнел перед маскировочными работами, произведёнными полуголодными альпинистами осаждённого Ленинграда». Позже будут укрыты и многие другие позолоченные шпили и купола.  Известный ленинградский химик Петр Яковлевич Сальдау разработает специальный состав, который позволит сохранить позолоту куполов, спрятав ее под слоем серой краски, лишив нацистских летчиков ориентиров.  Памятники же Суворову на Марсовом поле, Кутузову и Барклаю-де-Толли у Казанского собора и матросам миноносца «Стерегущий» в парке на Кировском проспекте оставили открытыми. Случайно или нет, но всю Блокаду эти монументы оставались вместе с ленинградцами на боевом посту символизируя собой ратную славу их великих предков.

Архитекторы укрывали монументы несколькими рядами мешков с песком, деревянными щитами и фанерой и маскировали под неприметные объекты. Метростроевцы поставляли кембрийскую глину для их дополнительной защиты, а бронзовые кони с Аничкова моста и скульптуры Летнего сада были зарыты в землю. В 1942 году, в посвященном статуе «Ночь» из Летнего сада, стихотворении Анна Ахматова опишет общее чувство, которое испытывали спасающие шедевры своего города ленинградцы:

Ноченька!

В звездном покрывале,

В траурных маках, с бессонной совой.

Доченька!

Как мы тебя укрывали

Свежей садовой землей.

Пусты теперь Дионисовы чаши,

Заплаканы взоры любви…

Это проходят над городом нашим

Страшные сестры твои.

Маскировались от врага и важные хозяйственные объекты.  К примеру, для защиты нефтебазы «Ручьи» в районе Пискаревского проспекта создали иллюзию городского квартала. При помощи металлических каркасов, листового железа и мастерской росписи несколько цистерн превращались в жилой дом. Для полной достоверности между «домами» пролегали дорожки и «росли» деревья, которые по мере увядания приходилось заменять. Целью для бомбометания «Люфтваффе» всякий раз становился очередной возведенный поблизости муляж цистерн. Сейчас эта база, увы, вновь стала мишенью нацистов — украинских ударных БПЛА…

Одновременно с проектированием укрытий, архитекторы приступили, зачастую под бомбежками и артиллерийским огнем, к натурным обмерам и зарисовке фасадов всех имеющих архитектурную ценность зданий. Уже в Блокаду выяснилось, что десятки ценнейших памятников архитектуры не имеют обмерных чертежей, необходимых в случае восстановления. Среди них Инженерный замок, Таврический и Юсуповский дворцы, собор Александро-Невской лавры, здания Сената и Синода.  Этой работой руководил известный русский и советский архитектор, автор генерального плана развития Ленинграда 1935-го года, отказавшийся от эвакуации Лев Александрович Ильин. Он писал: «Все памятники, укрытые в земле, были перед этим обмеряны, сфотографированы, зафиксировано их местоположение относительно соседних зданий – чтобы, если их повредят, восстановить и установить на прежнем месте». В декабре 1942-го года зарисовывая фасад здания на Невском  проспекте профессор Ильин погиб при артиллерийском обстреле. 

Уже после снятия Блокады, в конце мая 1944 года, командующий Ленинградским фронтом маршал Говоров признается Баранову: «Я пришел к убеждению, что на вооружении наших войск, наряду с артиллерией, танками и авиацией, была архитектура Ленинграда. Бойцы, независимо от того, откуда они были родом, не могли допустить и мысли, что фашисты могут ворваться на наши чудесные проспекты и площади».

Ольга Бергольц в одном из радиоэфиров так выразит это объединяющее чувство: «Дворцы стоят, сады молчат зеленью под маскировкой — это наша победа над смертью». У Николя Баранова в воспоминаниях найдутся для этого свои слова: «Мы не могли допустить, чтобы враг уничтожил то, что создавалось веками. Каждый спасённый фасад — это победа».

Благодаря этому общему чувству и общему подвигу, по инициативе ленинградских архитекторов, именно во время Блокады улицам и площадям города на Неве были возвращены исторические названия: Литейный, Владимирский, Адмиралтейский проспекты, Казанская и Измайловская площади, Адмиралтейская набережная, Таврическая улица...

 В октябре 1943-го года Николай Баранов направил на имя первого секретаря Ленинградского обкома Жданова докладную записку с предложением вернуть исторические названия 20 городским объектам. В ней говорилось: «История 240-летнего развития Ленинграда и его прекрасный архитектурный облик ярко отражают многочисленные волнующие страницы истории России. Это нашло своё яркое отражение и в наименовании улиц, проспектов, площадей и набережных, т. к. эти наименования весьма характерны для Ленинграда и присущи только нашему городу». Жданов отнесся к предложению скептически, однако, доложил Сталину, который инициативу полностью поддержал.

Так, 15-го января 1944 года, за две недели до прорыва Блокады вышло постановление о возвращении исторических названий.  Писатель Леонид Пантелеев запишет в этот день в дневнике: «Сегодня в ленинградских газетах опубликовано решение Ленсовета "О присвоении прежних названий некоторым ленинградским улицам, проспектам и площадям". Проспект 25 Октября — снова Невский, Садовая — Садовая, а не улица 3-го Июля. Суворовский стал снова Суворовским, Измайловский — Измайловским, Большой — Большим и т.д.  Об этом много говорят в городе, и все почему-то очень радуются. Впрочем, не почему-то, конечно...». 

Возвращение исторических названий стало подарком пережившим Блокаду ленинградцам, возможно лучшим символом признательности за  испытания, утраты и жертвенный подвиг. Архитекторы не были исключением.

Из 300 оставшихся в осажденном  городе членов Ленинградского отделения Союза архитекторов СССР 118 человек умерли от дистрофии, 6 человек — от артобстрелов, 10 человек — от дистрофии, будучи уже эвакуированными из Ленинграда, еще четверо скончались во время следования на «Большую землю»... 

В Санкт-Петербурге на протяжении многих лет ведется работа по созданию Книги Памяти архитекторов Блокады. В тех, ее небольших фрагментах, которые можно найти в сети содержатся скупые строки. Вот лишь некоторые из них:

Васильев Александр Иванович (1902–1942) с началом Великой Отечественной войны занимался консервацией строительства Академии. В августе 1941 г. маскировал батареи Балтийского флота. В январе 1942 г. замерз в пути на стройку, потеряв силы из-за сильного истощения.

Флейтлих Арон Абрамович (1907–1942) проектировал надстройки жилых домов на Московском проспекте, в начале войны на станции Веймарн строил противотанковые рвы, эскарпы и гнезда для бронебойщиков. Был переведен на оборонительные работы на Лиговку. Строил ДОТы в окнах домов. Зимой 1941–1942 гг. сильно ослабел. Его хотели положить в стационар. Пошел в Дом архитектора. Упал на Театральной площади и умер. Похоронен в братской могиле.

Янковский Константин Марианович (1900–1941) в 1940–1941 гг. работал в Гипробуме. В войну занимался обмерами памятников старины. Умер от истощения.

…Перу Ильи Эренбургу принадлежат очень красивые и удивительно точные слова о Ленинграде:  «В нем Русь стала Россией. Я не знаю другого столь прекрасного города. Только великий народ мог его создать». К этим словам невозможно не добавить — только великий народ смог сохранить его. Сохранить как напоминание о том, что этот великий народ — мы!

Иллюстрация: обложка книги  «Силуэты Блокады» Н.В. Баранова