Казус Кронштадта

В марте 1921 г. матросы Балтфлота, «краса и гордость революции», лишний раз подтвердили тезис, что всякая революция пожирает своих детей. Подняв в Кронштадте бунт против коммунистической диктатуры и ее разрушительной для страны политики, балтийские матросы, эти мастера революционной резни, быстро потерпели сокрушительное поражение. «Третья революция», как они назвали свое выступление, была, по революционному же обычаю, беспощадно утоплена в крови. Причем, крови не только самих восставших, но и гражданского населения города-крепости Кронштадт.

В числе подвергшихся бессудным расправам после подавления мятежа были и церковнослужители кронштадтских храмов. Через призму событий кронштадтского восстания виден радикальный перелом в отношении советской власти к Русской Церкви. Переход от антицерковного террора времен Гражданской войны с массовыми убийствами духовенства на местах, от брезгливых требований безусловного подчинения «попов» «диктатуре пролетариата» — к жесткому принуждению церковнослужителей агитировать паству в пользу Коммунистической партии и активно бороться с врагами большевизма. При невозможности тотального уничтожения Церкви в СССР это принуждение было основным принципом церковной политики советской власти вплоть до эпохи «застоя».

История Гражданской войны наполнена народными выступлениями и восстаниями против самозванной власти большевиков и «военного коммунизма». Масштабы их по охвату территорий совершенно различны — от сельского прихода, рабочего поселка или маленького городка в глубинке до крупных крестьянских войн, как тамбовская, поволжские или западносибирская.

Но при подавлении любых восстаний большевики всегда действовали одинаково в отношении тех, кого автоматически, независимо от реального участия, записывали в зачинщики — духовенства, служащих царского времени, интеллигенции и прочей «буржуазии». Представители этих сословий всегда и везде становились заложниками, которых убивали, не усердствуя в доказательстве вины.

После 18 марта 1921 г., когда пал Кронштадт, в городе среди прочих были арестованы несколько священнослужителей и некоторое количество мирян, членов приходских советов. В течение десяти дней шестерых из них расстреляли. Вот их имена:

 настоятель Морского Николаевского собора протоиерей Василий Братолюбов;

 протоиерей Богоявленского собора Григорий Поспелов (причислен к лику святых новомучеников);

 настоятель Крепостного Владимирского собора протоиерей Иоанн Невдачин;

 священник из причта Морского и Богоявленского соборов Николай Ложкин;

 участник Поместного собора Русской Православной Церкви 1917—1918 гг. псаломщик Морского Николаевского и Богоявленского соборов Владимир Велицкий;

 председатель церковно-приходского совета Морского Николаевского собора, капитан I ранга, начальник Машинной школы Балтфлота  и редактор «Кронштадтского морского вестника» Осип Иванович Деркаченко.

 Все они были казнены за мнимое участие в кронштадтском восстании. Еще нескольких человек из причта и прихода Морского собора приговорили к пяти годам заключения. Позднее, летом 1921 и особенно в 1922 г., когда проводилось массовое выселение жителей из Кронштадта как «неблагонадежных элементов», из города было изгнано множество священнослужителей и прихожан кронштадтских церквей.

Из сохранившихся документов допросов арестованных следует, что факты их вины отсутствовали. Но в таких случаях большевистская карательная машина действовала по отлаженной схеме. Обвинения сводились к тому, что служитель Церкви враждебен советской власти и является «ярым белогвардейцем». Как написано в заключении по делу протоиерея Григория Поспелова, он «был недоволен советской властью, что и дает повод подозревать его в агитации». На допросах священников спрашивали, произносили ли они во время кронштадтских событий антисоветские проповеди.

В допросных листах протоиереев Григория Поспелова и Иоанна Невдачина оба отрицают приписываемую им агитацию «с амвона». Свое отношение к восстанию матросов они определяли как безразлично-нейтральное. Но агитацией против советской власти в таких случаях считалось даже участие в церковных молебнах — в данном случае это было отпевание 14 погибших во время первого штурма Кронштадта 8 марта. Заупокойная служба прошла торжественно, присутствовали многие из кронштадтского духовенства и толпа народа. Священнослужители исполняли свои обычные пастырские обязанности. Протоиерей Григорий Поспелов на допросе свидетельствовал, что они не произносили на похоронах проповеди, не ходили «провожать процессию на могилы», не было даже церковного звона.

Иными словами, в Кронштадте большевики действовали в своей обычной манере — расстреляли наиболее авторитетных пастырей и мирян для устрашения прочих.

Стоит подчеркнуть, что все годы Гражданской войны советская власть с великим подозрением относилась даже к тем «церковникам», которые выражали лояльное отношение к ней. Как сообщил на допросе протоиерей Григорий Поспелов, «к советской власти я относился добросовестно, исполнял все ее декреты с точностью, никакой агитации не вел даже тогда, когда получал минимальный паек в четверть фунта хлеба». Разумеется, оставаться равнодушными к безбожному и кровожадному духу новой власти, к насилиям, попыткам ограбления и осквернения храмов, к ожесточенному братоубийству православные пастыри не могли. И речь не об одном Кронштадте, а о духовенстве всей России. Но, как правило, их противодействие озверению и развращению народа сводилось к проповедям в храмах. Пастыри-миротворцы призывали следовать евангельским заповедям, не обагрять руки в крови соотечественников, не участвовать в междоусобной резне. Многие священники старались вовсе обходить стороной политику, не обострять и без того напряженную обстановку. Как писал о своих собратьях один уральский священник, «приходские пастыри… всеми силами старались удержать свою паству от всяких враждебных выступлений против… власти… политические темы в церковных поучениях не затрагивались…». Не все поступали так, были и воинственные священники. Но большинство все же старалось следовать призывам патриарха Тихона: «Памятуйте же, отцы и братия, и канонические правила, и завет св. Апостола: “блюдите себя от творящих распри и раздоры”, уклоняйтесь от участия в политических партиях и выступлениях» («Послание патриарха Тихона о невмешательстве в политическую борьбу» от 8 октября 1919 г.).

Однако советская власть хотела от духовенства не просто лояльного отношения и равнодушного подчинения. Это свое желание большевистский режим четко осознал именно к концу Гражданской войны. Нейтралитета теперь было мало. Церковь должна была начать верноподданическое служение коммунистическому правительству и борьбу с его противниками.

В первом же пункте обвинения членов причта и приходского совета Морского собора Кронштадта звучит это требование к Церкви — противодействовать врагам советской власти. Протоиерей Василий Братолюбов, священник Николай Ложкин и председатель совета собора О.И. Деркаченко были обвинены в том, что не противились установке наблюдательного пункта в куполе Морского собора, оборудованного там восставшими матросами. Не содействовали, а лишь не противились! Что такое сопротивление вооруженным революционным матросам, надо полагать, духовенство Кронштадта хорошо знало еще со времен мартовской массовой резни офицеров 1917 г. «Принятие мер» против них безоружными клириками было бы абсолютно безнадежным делом. Тем не менее чекисты, допрашивавшие арестованных священников, требовали от них образа действий партизан в тылу врага.

Второй пункт обвинения еще интереснее. Клирики Морского собора были приговорены к казни также за то, что во время церковных служб не вели пропаганду среди верующих в поддержку большевистской власти. Логика у чекистов, вот уже больше трех лет озабоченных ликвидацией религии, вытеснением Церкви из всех сфер жизни советского государства, была железная. Эти годы насилий и красного террора показали, что Русская Церковь, несмотря на тысячи убитых священнослужителей и мирян, не поддается запугиванию, не прогибается и не ломается под жесточайшим давлением. Ее не получается уничтожить быстрым наскоком. Не удаются и попытки умалить ее авторитет (на что была направлена вульгарная кампания по вскрытию святых мощей в 1920 г.). Для большевистской верхушки стало неприятным открытием, что Церковь не предлагает советскому правительству свои услуги, не идет на сотрудничество — вопреки их представлениям о Церкви как служанке государства в позе «чего изволите?». А такие услуги за время Гражданской войны сделались для советской власти желательными. Весь ход войны показал, что огромные массы народа не принимают политику насильственного коммунизма и сопротивляются ей с оружием в руках. Авторитет РКП(б) к концу войны упал до нуля. Одно за другим по стране вспыхивали восстания «за Советы без коммунистов». Ленинское правительство остро нуждалось хоть в какой-то поддержке со стороны. Таким моральным авторитетом для народа могла, в теории, стать подневольная «красная церковь», во всем покорная коммунистам.

Именно с начала 1920-х гг. большевики начали реализовывать в отношении Церкви известный принцип: не можешь уничтожить — возглавь. Отделив Церковь от государства, то есть от себя, советское государство само влезло в Церковь, пытаясь управлять ею в своем безбожном духе. Сразу после Кронштадтского восстания это были еще спонтанные действия. Осознанной политикой большевиков это стало с 1922—1923 гг., когда они инициировали церковный раскол и способствовали созданию еретической обновленческой «красной церкви», а на патриарха Тихона во время его годового ареста было оказано чудовищное давление.

Большевики понимали Церковь, с одной стороны, как орудие подавления и усмирения народных масс, с другой — как инструмент укрепления государственной власти. В соответствии с этим примитивным воззрением они хотели сделать Церковь таким инструментом для себя — до тех пор, пока в этом была нужда и пока Церковь невозможно было задушить. Инструмент должен был совершать моления о советской власти и ее вождях, давать благословение ее политике, произносить проповеди о богоустановленности коммунистической власти и восхвалять ее. Кое-что из этого позднее действительно было навязано высшим иерархам Церкви.

Однако по природе своей Церковь не могла обеспечить ни моральную, ни политическую поддержку богоборческой сущности советской власти, какую от нее требовали. Церковь поддерживала русский народ в годы Великой Отечественной войны, но попытка использовать ее как орудия в мировой геополитике в послевоенный период окончилась ничем, и в итоге, привела к  новым репрессиям против духовенства. Русская Православная Церковь прочно стояла на позициях гражданской лояльности существующим властям — и не более того.

 

Фото Комсомольская правда