Поэт и воин

Есть в истории отечественной словесности имена, стоящие как бы особняком, но при этом, не только оставившие бессмертное литературное наследие, но, и олицетворившие собой неизменные, метафизические и сакральные основы русской национальной идентичности. Поэзия и жизненный путь Николая Гумилёва — один из самых ярких тому примеров.

Немало судеб ярчайших представителей русской литературы пришлось на периоды войн и революций, тех эпохальных моментов истории, когда коллективное бессознательное русского народа начинает определять реальность, а смысл человеческой жизни сводится к Победе, цена которой не территории или ресурсы, а человеческая душа.

Разразившаяся летом 1914 года Первая мировая война или, как ее тогда называли в России, Вторая Отечественная была воспринята большей частью литераторов Серебряного века именно в таком качестве ниспосланного свыше сакрального коллективного опыта. Так, Осип Мандельштам в стихотворении «Европа» напишет:

Европа цезарей!

С тех пор, как в Бонапарта

Гусиное перо направил Меттерних,

Впервые за сто лет и на глазах моих

 Меняется твоя  таинственная карта! 

Вторя Мандельштаму, тогда же в 1914 году, Игорь Северянин  продекламирует:

Кто рушит Германию, скорее на станцию!  
Там поезд за поездом стремится вперед. 
Да здравствует Сербия! Да здравствует Франция! 
И сердце Славянии наш хлебный народ! 
За малую, милую и смелую Сербию 
Мы крепко и пламенно, друзья, постоим!

Разумеется, не у всей русской богемы вызвала война поначалу подобный  подъем духа, однако, никто из ее представителей не покинет Россию после того, как Николай II с балкона Зимнего дворца зачитает Манифест о вступлении России в войну и будет объявлена всеобщая мобилизация. Так, исполняя долг перед Отечеством, Сергей Есенин, Саша Черный и Александр Вертинский отправятся служить в военные лазареты и санитарные поезда. Валерий Брюсов, Сергей Городецкий, Алексей Толстой, Корней Чуковский и Владимир Немирович-Данченко отправятся на фронт военкорами. Маяковскому Горький выхлопочет должность чертежника в военно-автомобильной школе, а Александр Блок будет зачислен табельщиком в инженерно-строительную дружину, затерянную посреди бескрайних белорусских болот. Оружие взяли в руки лишь два литератора.

Опровергая миф о «неспособности»  интеллигенции Серебряного века к воинской доблести, немедленно после вступления Российской империи в Великую войну на фронт добровольцами отправились поэт-футурист Бенедикт Лифшиц и Николай Гумилев.

Несмотря на то, что еще в 1907 году Гумилёв был признан «совершенно неспособным к военной службе» и освобожден от неё навсегда по причине слабого зрения, основатель акмеизма и исследователь Африки, пополнивший коллекцию Музея антропологии и этнографии Академии наук множеством бесценных экспонатов, принял решение отправиться на фронт.

Сын поэта Орест Высотский в книге об отце напишет: «Добиться этого было просто: пойти не к начальнику, а к писарю и не пожалеть нескольких рублей». Так, в результате нехитрых ухищрений, 30-го июля 1914 года Гумилев получил медицинское свидетельство, согласно которому, он «не имеет физических недостатков, препятствующих поступлению на действительную военную службу, за исключением близорукости правого глаза и некоторого косоглазия, причём, по словам г. Гумилёва, он прекрасный стрелок».

Близкий друг поэта, художественный и театральный критик Андрей Левинсон вспоминал: «Войну он принял с простотою совершенной, с прямолинейной горячностью. Он был, пожалуй, одним из тех немногих людей в России, чью душу война застала в наибольшей боевой готовности. Патриотизм его был столь же безоговорочен, как безоблачно было его религиозное исповедание».

Гумилёва зачисляют вольноопределяющимся в лейб-гвардии Уланский Её Величества полк. Практически сразу поэт попадет на тяжелейшие участки фронта, актуальную и поныне линию противостояния: Восточная Пруссия, Польша, Волынь. Боевое крещение в составе разведывательного рейда Гумилев примет в октябре 1914 на границе с Восточной Пруссией, на территории современной Литвы.  В ноябре полк уже сражается в Польше, где, за удачную ночную разведку Гумилев удостоится своего первого «солдатского» Георгия и будет произведен в ефрейторы. Сослуживец поэта, корнет Н. Добрышин, вспоминал: «Своей невзрачной внешностью Гумилёв резко выделялся среди наших стройных рослых унтер-офицеров. Позже я убедился, что он был исключительно мужественным и решительным человеком с некоторой, впрочем, склонностью к авантюризму».

Считается, что именно «склонность к авантюризму» вела Гумилева и в африканские экспедиции, заставляла идти в самые опасные кавалерийские рейды. Сам же поэт говорил об этом немного иначе: «Нужно всегда идти по линии наибольшего сопротивления. Это моё правило. Если приучить себя к этому, ничто не будет страшно».

За мужество и личную храбрость Гумилев удостоится двух «солдатских» Георгиевских крестов и будет представлен к награждению офицерским Орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом.

Достаточно прочитать написанное им в 1920 году стихотворение «Память», чтобы ощутить отношение поэта, к войне, и к боевым наградам:

Память, ты слабее год от году,
Тот ли это, или кто другой
Променял веселую свободу
На священный долгожданный бой.
Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею нетронутую грудь.

«Записки кавалериста», книга, публиковавшиеся частями на страницах «Биржевых ведомостях» представляют собой совсем иное по форме, но не менее яркое, и при этом,  исторически важное свидетельство. «Если пехотинцы — подёнщики войны, выносящие на своих плечах всю её тяжесть, то кавалеристы — это весёлая странствующая артель, с песнями в несколько дней кончающая прежде длительную и трудную работу» — писал Николай Гумилев с фронта.

Как писал о книге Гумилёва Андрей Левинсон, «нет, помнится, в книге ни единого слова о чужой крови, о чужой жизни, есть лишь готовность отдать свою. Нет врага, есть только воин, готовый претерпеть и восприять чин ангельский».

На фронте Гумилев обретет, по воспоминаниям современников, совсем иную, нежели прежде религиозность, начнет чаще в одиночестве бывать в храме. «Дорога к разъезду была отрезана, — вспоминал он. — Оставалось скакать прямо на немцев. Это была трудная минута моей жизни. Лошадь спотыкалась, пули свистели мимо ушей, одна оцарапала луку моего седла. Я, не отрываясь, смотрел на врагов. Мне были видны их лица, растерянные в момент заряжания, сосредоточенные в момент выстрела. Невысокий офицер, странно вытянув руку, стрелял в меня из револьвера. Два всадника выскочили, чтобы преградить мне дорогу. Я выхватил шашку, они замялись. Все это я запомнил лишь зрительной и слуховой памятью, осознал позже. Тогда я только придерживал лошадь и бормотал молитву Богородице, тут же мною сочиненную и сразу забытую по минованию опасности». 

В 1914 году в Восточной Пруссии будет написано «Наступление», ставшее стихотворным манифестом осмысления Гумилевым призвания воина и поэта: 

Та страна, что могла быть раем, 
Стала логовищем огня. 
Мы четвертый день наступаем, 
Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного 
В этот страшный и светлый час, 
Оттого, что Господне слово 
Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели 
Ослепительны и легки. 
Надо мною рвутся шрапнели, 
Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий. 
Это медь ударяет в медь. 
Я, носитель мысли великой, 
Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые 
Или волны гневных морей, 
Золотое сердце России 
Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу, 
Словно девушку, в жемчуга, 
Проходя по дымному следу 
Отступающего врага.

30-го июля 2022 года на фестивале «Гуляй-город», приуроченном к 450-летию Молодинской битвы, философ Александр Дугин прочитал лекцию «Николай Гумилёв: поэзия Русского Субъекта», посвященную трактовке именно этого стихотворения. Не случайно в год юбилея одной из самых значимых исторических побед русского оружия и, одновременно, начала специальной военной операции, русская консервативная мысль обратилась к осмыслению наследия поэта, воплощающего собой героическое служение Отечеству.

Центральным тезисом той лекции была мысль о том, что Гумилёв явил собой уникальный тип «русского субъекта», личности, в которой поэтическое слово и воинский подвиг слиты в нерасторжимое единство. Строка за строкой, анализируя «Наступление», Дугин говорил о том, как поэт выстраивает неповторимую героическую метафизику войны, в которой за плечами воинов встают крылатые серафимы, а земное сражение обретает, неведомое прежде сакральное измерение. Немало было сказано о жизни и смерти, о подвиге и бессмертии, сквозь эти понятия раскрывались философские грани поэзии Гумилёва — «редчайший тип русского героического, патриархально- мужского воинского начала… как великого поэта, который открывает суть многих глубинно философских и исторических истин». Все сказанное тогда, мысленно отдавалось эхом и воинского подвига на полях СВО.

В тот день вступительное слово к лекции произнесла, вернувшаяся из командировки в только что освобожденный Мариуполь, журналист и философ Дарья Дугина. Гумилёв был не просто ее любимым поэтом. Воплощенную в его лирике фигуру героя, в философии, поэзии и религии, Даша ставила превыше всего. Именно этому образу она посвящала свои философские размышления. До рокового дня, когда ее жизнь оборвет организованный украинскими спецслужбами теракт оставалось менее месяца...

«Мечтатель, романтик, патриот, суровый учитель, поэт... Хмурая тень его, негодуя, отлетела от обезображенной, окровавленной, страстно любимой им Родины», — слова написанные Алексеем Толстым после расстрела Гумилёва с горькой точностью легли и на судьбу Дарьи Дугиной, а первым томом мемориальной серии «Дашина библиотека» был издан сборник «Героическая лирика»  Гумилёва…

Василий Немирович-Данченко в воспоминаниях о Гумилёве заметил: «Он опоздал родиться лет на четыреста! Настоящий паладин, живший миражами великих подвигов». Пожалуй, не соглашусь. Молодинская битва, Сталинград, поверженный рейхстаг и суровые будни специальной военной операции на Украине, большие и малые сражения разве не свидетельства того, что сакральный подвиг во имя Отечества, — неотъемлемая составляющая русского национального характера, вплетенная в историческую судьбу нашей родины. Золотое сердце России продолжает биться, а по дымному следу отступающего врага из раза в раз будут проходить ее прославленные и безымянные герои.

 В наши дни, когда часть российской «творческой интеллигенции» осела в странах Запада, где с маниакальным упорством отменяются наши культура и история, жизнь и поэзия Гумилёва, может служить одним из лучших подтверждений того, что истинное русское искусство неотделимо от любви к Отечеству. Любви, которая в роковой исторический момент не только облекается в слова, но и становится, порой ценой пролитой крови, подвигом.

Фото: pravmir.ru