Сергей и Виктория Афонские: «То, что написано в Библии, происходит с каждым…»

Семья художников Афонских – без преувеличения, уникальное явление в российском искусстве. Два талантливых мастера, каждый со своим неповторимым стилем, вместе уже 36 лет и выставляются также только вместе, на равных. С 1990-х Сергей и Виктория ведут своё вдохновенное исследование Священного Писания, ими созданы целые серии работ на библейские темы. Именно это глубокое, образное, психологическое осмысление стало стержнем их творчества.

 

Увидеть и показать во всём, что нас окружает, то, что одухотворяет и воодушевляет. Обыденное возвысить до значительного – в этом видит заслугу семьи художников Афонских, воспитавших четверых детей, доктор искусствоведения Виктор Уваров.

Покоряют и лиричные пейзажи Сергея Афонского из серии рисунков «Родные места», где под сенью подмосковных лесов и перелесков ощутим духовный свет, которым пронизана Россия. Прекрасны цветы – Божьи творения –  на линогравюрах Виктории Афонской. По-своему, тонко и душевно, отразили художники и народный эпос Великой Отечественной войны.

Они преподают, ищут единомышленников, объединяют, организуют выставки. С.А. Афонский возглавляет Объединение художников станкового графического искусства Московского союза художников. Многие ценители современной графики посетили весной этого года масштабную интереснейшую выставку художников объединения «Метафора и образ» на Кузнецком мосту.

Афонские смогли устоять в лихие и для нашего искусства годы и продолжают развивать избранные темы. Недавно состоялась их новая выставка «Рисунок и гравюра». Здесь и побеседовал с художниками корреспондент «Столетия».

 

Встреча со старцем

– Сергей Александрович, Виктория Николаевна, посмотрел телепередачу о вас, о вашем творчестве. В начале передачи вы вспоминаете о встрече с неким старцем на берегу реки Клязьмы в городе Гороховец во Владимирской области. Этот старец решительно повлиял на вашу судьбу. В каком году, как это произошло? Расскажите, пожалуйста.

С.А.: Это был 1990 год, всё тогда шло к 1991-му, к распаду… Ну а мы были студентами отделения графики Московского государственного академического художественного института имени В.И. Сурикова, окончили второй курс и приехали на практику в старинный русский живописный городок.

Я остро чувствовал тогда – надо найти то, на что можно было бы опереться духовно, найти свои идеалы... Причём я тогда наивно ждал какого-то доказательства, чтобы в Бога уверовать...

Однажды мы с Викой пришли на берег Клязьмы: лето, жарко, песок, на берегу сидит коричневый от загара человек, высокий, за метр восемьдесят, худой, как йог, одну ногу поджал под себя. Старый, лет 80 ему. Сидел раздетый, да и вся его одежда была – какая-то черная рабочая спецовка на голое тело. Иногда зайдет в воду, побрызгается и снова сидит. Миссия у него была такая, видно. И он вдруг как-то так просто с нами заговорил и начал рассказывать наизусть места из Евангелия...

И так он  говорил с нами,  так всё рассказывал, что вера пришла! Потом он спросил: «Вы вместе или как? Семья или не семья?» Мы говорим: «Нет». – «Надо, чтобы вы были семьей».

Случилось так, что в тот год в Гороховец поехало всего пять человек от института. Из нашей группы мы двое и трое с живописного факультета. Ничего общего до этого у нас с Викой не было. Но здесь мы начали ходить вместе, вместе начали его слушать, хотя Вика к нему близко поначалу не подходила.

Как мы вскоре узнали, жил он в соседнем селе Старково, трудился в действующем храме, обитал в маленькой заброшенной баньке, так ее называли. Собственно была это землянка, уходящая в глубину, с низким потолком. Зайдешь, нужно согнуться, там стоит печка, на ней сковородка немытая. Посередине – небольшая наковальня. Но что удивительно, он не болел, был здоров и бодр, мог поднимать тяжелые бревна. Были у него, как говорится, золотые руки, он делал оклады для икон, внутри храма чинил всё, что требовалось. Мы его называли Кулибиным – например, как-то нужно было роспись подновить, он сделал леса, сам придумал их конструкцию.

Ему платили какую-то зарплату, причем он говорил, что иногда забывали. «Но я молчу, потом вспоминают».

– А кем он был раньше?

– Нам о нем мало что известно. Но мы знаем, что к нему приезжали из Нижнего Новгорода верующие женщины, и он с ними разговаривал как старец.

– Они к нему относились с почтением? Спрашивали у него совета?

– Да, да. Вика его спросила при первой встрече: почему вы сидите голый? А он говорит: «Я – блаженный». Он нам сказал, что он девственник. Рассказал позднее, что у него была квартира в Нижнем Новгороде, он кому-то ее отдал.

Практика в Суриковском продолжалась полтора-два месяца, а мы еще и на август приехали. Потом мы с ним переписывались. Лето закончилось, и мы приехали туда венчаться. 23 сентября мы венчались в храме в Старково, а брак регистрировали в Москве 13 октября, потому что в ЗАГСе ждали свою очередь.

– Стремительно всё у вас свершилось.

– Да. Мы 1 октября пришли в институт, у нас уже обручальные кольца на руке. Для всех это было полной неожиданностью.

Так что считаю – с нами чудо произошло.

В.А.: В Москве все такие зажатые, с масками на лицах. Я своей жизнью жила, Сережа своей, а там, в Гороховце, как-то нашли что-то общее…

– А старец вам на евангельские темы что рассказывал?

– Главу седьмую из Евангелия от Матфея часто цитировал. «Не судите да не судимы будете…. Каким судом судите, таким и будете судимы»...

– Производил он убедительное впечатление?

С.А.: Убедил, да. Он смог открыть для меня Новый Завет, сказать слова, которые перевернули моё сознание. Батюшки не убеждали, а этот человек убедил и привёл к вере. И стал моим крестным отцом.

– А до этого вы в церковь не ходили?

В.А.: Я уже ходила в храм, я была крещеная.

С.А.: Я был некрещеный. Крестился вскоре, 18 июля того года в том же селе Старково. У меня день рождения 28 июля. А 18 июля – это память преподобного Сергия Радонежского...

– Дальнейшая судьба старца  вам известна?

– Мы приехали в Гороховец на следующий год, после третьего курса. Потом мы с ним переписывались сколько-то лет. У меня эти письма до сих пор в коробочке хранятся. А потом мы приехали в 2001 году. У нас уже было трое детей. Тогда у нас появилась машина «Жигули»-четверка, мы на ней отправились в Дивеево и по дороге заехали в Гороховец, где нам эти тетеньки сказали, что он умер. Мы пошли к нему на могилу, Вика там травку пополола.

– Как его звали?

– Борис Николаевич Сычев. Какой-то удивительный, действительно блаженный человек. Помнится его узкое необычное лицо. Короткие седые волосы, без бороды, на старца в нашем представлении он внешне не походил. Он был очень самодостаточный. Жил Евангелием, ему ничего не надо было. Все события у него через Христа проходили.

Конечно, не все его принимали. Были даже завистники, старики завидовали, что он здоровый, не болеет.

– Юродивые, блаженные – это редкий подвиг…

– Кто-то из наших ребят-студентов его тоже видел, но на них он не производил никакого впечатления. Видимо, к такой встрече нужно быть самому подготовленным.

– И после этого вы стали ходить в храм?

– Да. Но воцерковление шло не быстро, постепенно.

В.А.: Когда дети у нас родились: Вера в 1992-м, Ваня в 1993-м, Саша в 1996-м, вот здесь мы начали часто ходить в храм, в воскресную школу.

 

Осмысление вечности

– На открытии вашей недавней выставки известный художник, ваш бывший однокурсник, сказал, что ваша пара выделялась в институте среди других, запоминалась.

С.А.: Мы были сами по себе, всегда вдвоём, ни к кому не примыкали. К тому же мы учились на графике, а хотели заниматься живописью. После второго курса нас, не по нашему желанию, распределили на плакат. Поэтому мы выполняли сразу две программы.  Были преподаватели в институте, значимые художники, которые не очень одобряли такое совмещение,  вместе с тем признавая –  «они работники».

– То есть вы выделялись работоспособностью.

– Да. И страстью. Делаем программу по графике и еще куча холстов у нас. И рисунки делали натурные, большие.

В.А.: И еще я книжки оформляла. Работала параллельно в издательствах – придумывала обложки, каллиграфический шрифт, иллюстрации. У нас и на дипломе, помимо графики, были большие картины, у меня – «Изгнание из Рая»  и серия, посвященная пророку Моисею – «Исход». Нам разрешили.

С.А.: Кстати, потом, когда мы закончили институт, с этими преподавателями, профессорами, которые к нам относились критически, стали нормально общаться.

– Среди ваших учителей был и знаменитый мастер плаката, академик, профессор Олег Михайлович Савостюк (1927-2021)…

– Да, он был замечательный, очень широкий человек. Когда у нас была первая выставка, он нас сильно поддержал, пришел на открытие, и мы стали дружить, бывали у него в мастерской, он даже к нам домой приезжал.

В.А.: Олег Михайлович  как-то сказал, что на нас смотрел и удивлялся, что мы выжили. Практически вся графика противостояла нам. Все удивлялись, а он уважал нас за такой путь.

– Вы сразу стали работать над духовной темой, писать библейские сюжеты?

– Мы жили этой темой. Сразу после пятого курса у нас прошла упомянутая выше выставка в музее «Красная Пресня», это филиал Государственного центрального музея современной истории России (тогда он еще назывался – Музей революции). Мы показали там довольно большие живописные работы. Музей потом приобрел несколько наших работ. Интересно, что несколько лет назад Музей современной истории России проводил выставку, посвященную цветам, и там были представлены купленные в те годы мои натюрморты с цветами.

– Да, картины на духовную тему в центральном Музее революции – это один из знаков того времени…

– В 1990-х многие художники взялись за новую для всех нас духовную тему. Высказались, но затем обратились к другой тематике. Тема эта сложная, требует многих знаний, дохода не приносит. Кто-то перешел в храмовое искусство.

А тех, кто работает над духовной темой, потому что не может этого не делать, таких не так много. Но мы старались эту свою линию продолжать в течение всех лет, хотя приходилось какие-то работы откладывать, поскольку нужно было и зарабатывать, и участвовать в обычных выставках.

– В телепередаче вас попросили назвать девиз вашего творчества. Вы сказали: «Передать Божью весть».

В.А.: Да, передать Божью весть своими слабыми силами. Передать эту красоту, эту мудрость. Конечно, это огромная ответственность, очень сложно писать сюжеты, связанные с изображением Христа и Девы Марии.

Часто люди не решаются открыть Евангелие, а ведь это не какая-то чужая, далекая и незнакомая 2000-летней давности история, всё там близко и понятно каждому. Бог же ведет по жизни. Надо чувствовать и не отходить в сторону…

Для меня библейские картины связаны с этапами моей жизни. Например, когда у меня родилась первая девочка Вера, я написала автопортрет в образе Рахили с младенцем, лежащим на платке. Я стремлюсь смотреть на все события широко, панорамно, чтобы эта картина была не только для меня, а, скажем так, для всех матерей. На картине не я, не мои дети, а обобщенный художественный образ.

У меня очень много женских образов, старалась осмысливать библейскую историю со своей, женской стороны. Написала, например, несколько картин, посвященных бегству в Египет.  Ведь спасение ребенка – это тема, близкая любой матери.

Сергей – руководитель проекта «Да любите друг друга», я соавтор. Мы пытались найти людей, близких нам не только по тематике, но и по духу. И мы потихоньку находили таких людей. В выставке в прошлом году участвовали 50 художников разного возраста  – живопись, графика, скульптура, прикладное искусство. Нам важно, чтобы мы были не сами по себе.

В своих гравюрах стремлюсь  отразить красоту Божьего мира. Бог – он же и в цветах, и в природе, не только в Евангельских сюжетах. Мир я воспринимаю так, через высокую идею. Даже, казалось бы, чисто пластическая красота в линии, цвет, всё идет от Бога.

Часто я себя ловлю на мысли, как идеи приходят? Вот просто пришла, и я должна её реализовать, даже если времени нет, сил нет. Просто я должна это сделать, несмотря ни на что.

С.А.: Наша семейная жизнь давала и модели, и чувства для осмысления. У нас во всём – личное осмысление. Мы считаем, что есть две самостоятельные области: храмовое искусство, и другое искусство – современное осмысление библейских тем. Храмовое, церковное искусство – это другое, там свои каноны, свой стиль. Я сам писал иконы для домового храма в Государственном экономическом университете им. Г.В. Плеханова, где преподаю, так что знаю, о чем говорю.

– Вот у Виктории одна из вечных тем – «Возвращение блудного сына».

– Это же так современно! На любой странице откроешь Священное Писание – это же про нас, про нашу жизнь. То, что написано в Библии, это вечное, это происходит с каждым человеком.

Вот, к примеру,  моя серия о многострадальном Иове. Несколько лет назад перенес я сложную операцию. Такой был после этого потрясенный… Один человек приходил на выставку, посмотрел, сказал: видно, что это личное отношение, личностный взгляд. Это так оно и есть.

– Что интересно, вы разрабатываете не только темы, которые брали многие художники, у вас нередки и менее известные сюжеты.

– Да, конечно. А темы, которые уже делали, мы стараемся сделать по-своему. Ветхий Завет вообще меньше привлекает художников.

Для нас, повторю, очень важно личностное отношение. Можно это интерпретировать в плохую сторону, что это вы какую-то отсебятину несете, однако можно и так сказать, с другой стороны, художник пропускает это через себя. Это как бы свидетельство, возьму на себя даже смелость сказать – проповедь, только мы говорим художественным языком. Любому художнику, писателю, любому человеку нужно найти свою тему. Получилось, что мы её нашли.

  

Честное искусство

– Звучит в вашем творчестве и святая тема Великой Отечественной войны. Нашел в интернете ролик, где под пронзительную песню Владимира Высоцкого «Он не вернулся из боя» показаны работы Сергея Афонского «Ушедшие в вечность (под Курском)», «Солдатские сапоги» и другие. На этой выставке представлена серия Виктории «В годы Великой Отечественной войны».   Кто-то воевал в ваших семьях?

С.А.: Мой дед окончил Плехановский институт, в атаку не ходил. Однако прошёл войну от первого до последнего дня, начал под Москвой, закончил в польском городе Люблин в составе БАО (батальонов аэродромного обслуживания) авиационных дивизий. Награждён двумя орденами Красной Звезды. После войны служил в Полтаве, Прилуках, Кубинке и Москве. Вернулся домой старшим лейтенантом.

– Судя по названиям населенных пунктов, он обеспечивал всем необходимым экипажи легендарной Авиации дальнего действия, после войны – Дальней авиации.

В.А.: У моей прабабушки Евдокии Кирьяновны Бочковой погибли двое сыновей. Во время войны Шаховской район был оккупирован немцами, прабабушку  с мужем выгнали из дома, жили в землянках, от голода умер прадедушка. Сыновьями баба Дуня гордилась. Петр Иванович был полковником, начальником воинской части в городе Электросталь, Михаил Иванович – матрос Краснознаменного Северного Флота, в 19 лет ушел на фронт. У меня есть картина «Мать. Баба Дуня». Сохранилась только одна фотография, где есть ее сын с другими солдатами. Я на первом плане изобразила бабушку, а вдалеке, как бы они уже в ином мире, четыре солдата... Это обобщенный образ матери военного времени. Евдокия Кирьяновна прожила 105 лет и была долгожителем города Электросталь.

– Трогает, запоминается ваша серия линогравюр «В годы Великой Отечественной войны».

– Я женским взглядом смотрю и на войну. В этой серии у меня нет ни одного мужчины, только подростки, дети и женщины разных возрастов. Через женскую судьбу я решила к 80-летию Победы показать ту эпоху.

– Эти работы, похоже, навеяны фотографиями тех лет?

– Это хроника, я очень много смотрела хроники, документальных фильмов. Старалась увидеть подлинные моменты жизни. Смотрела в интернете, искала не то, что сверху лежит, а поглубже.

– Да, такие лица, такие штрихи не придумаешь…

– Не придумаешь. Печь от деревни, которой уже нет, а трубы торчат, кругом развалины – бревна, кирпичи, всё, что осталось…

У меня сохранилось много фотографий от родителей времен их военного детства. Одежда плохонькая. Лица строгие, не смешливые, не веселые, а суровые. Они – взрослые. Маленькие дети, но уже взрослые. Я хотела передать то, что военное детство – это не наше детство, не детство наших детей. Сейчас я смотрю на детей, они не то, что легкомысленные, они другие. Они читают другие книги, даже другие сказки, я с детьми работаю в студии, они не знают Андерсена, Шарля Перро… Не знают то, что нам давало советское образование, русскую литературу, зарубежную, они очень многого не знают и, самое печальное, не страдают от этого. Есть развитые и умные дети, но и у них нет связи времен, – вот в чём проблема…

– Хотел также спросить, как же вы выживали в 90-е годы? Один за другим рождались дети, на что вы жили, кто-то помогал?

– Конечно, родители помогали. Я книжки оформляла, но это были разовые небольшие заказики.

С.А.: Как сказал мой друг детства, художник-живописец: «Важно не то, что вы вырастили четверых детей, а то, что вы это сделали почти без денег». И на Арбат я ходил рисовать портреты, и чем я только не занимался. Когда машина появилась, извозом подрабатывал. Тогда еще продавались картины. Лет десять мы жили на продажи пейзажей, специально сделанных для салона. Мы старались, чтобы это были хорошего уровня работы. Сейчас мы преподаем, этим не занимаемся. Причём тогда работу продал и месяц живешь. Сейчас – не знаю.

Еще один наш знакомый-строгановец про нас написал в своей заметке: «Сначала художник получает образование, потом он находит себя в искусстве, потом он заводит семью, потом рождаются дети. У Афонских всё произошло одновременно».

Так что не только вы удивляетесь. Но это было трудно.

Старались вкладывать в образование детей, теперь они обученные. Благодаря тому, что жили они в относительно стесненных обстоятельствах, они вполне жизнеспособны.

– Известный график, академик М.М. Верхоланцев сказал, что у вас честное искусство, вы не шли на компромиссы.

– Сейчас мы рады тому, что преподаем и с этого живем. Для нас очень важно, чтобы делать честное искусство, не прогибаться ни перед кем, не следовать моде, не пытаться кому-то понравиться, не стремиться что-то продать. Следовать только примеру Апостолов, которые были свидетелями Благой вести. Для этого и была создана наша семья.

 

 Корни и всходы

– А были ли в вашем роду художники, священники? Афонские – ведь это редкая фамилия, говорящая. Кто-то из предков, наверно, побывал на Афоне – Святой Горе.

С.А.: Со стороны Афонских духовные лица мне не известны, но своё родовое древо знаю я неважно. Вот со стороны мамы бабушка – из семьи священника. У нее отец и мать были учителями. Отец – директор гимназии, но после смерти своего отца-священника также стал священником.  Бабушка была девятым ребенком в семье, её родители умерли от тифа, когда ей было три года, всех детей-сирот взяли родственники. Это было в городе Сапожок на Рязанщине. Бабушка жила в семье сельского священника, а потом, когда нужно было идти в школу, в бездетной семье её дяди Николая Васильевича Муравьева, который жил в Москве, на Новокузнецкой. После революции ему пришлось работать бухгалтером, но в лучшие свои годы он был профессором Духовной академии в Троице-Сергиевой лавре… Дядя Коля и тетя Леля, как их звали, свои взгляды бабушке в то время атеизма не навязывали, она жила советской жизнью, верила в то, что происходило в стране, дожила до 90 лет, но по-настоящему, возможно, не уверовала… Однако была честным, справедливым, душевным человеком. Родственники всегда о ней очень по-доброму вспоминали. Вы знаете, бывает, когда в семье кого-то называют святым, вот бабушку так называли...

– А родители?

– Отец военнослужащий, полковник в отставке, мама – преподаватель. Они, слава Богу, живы.

– Художников не было никого?

– Не было. Хотя бабушка всю жизнь шила, поскольку в советское время был дефицит всего, в том числе одежды. Я не видел, чтобы она рисовала, но когда человек шьет. наверное, и что-то подрисовывает, выкройки делает. И со стороны отца дед рисовать любил, но не более того. Были родственники – архитекторы Муравьевы.

Ну а я с раннего возраста,  лет с семи начал рисовать, поступил по конкурсу в знаменитую Московскую среднюю художественную школу при институте имени В.И. Сурикова, а потом и в сам институт.

В.А.: После раскулачивания семью прадеда раскидало по разным городам и селам. А художником-любителем был сам прадед. Я видела несколько его картин. Помню «Сирень» у бабушки висела, что-то в духе Кончаловского. С детства я рисовала, в пять лет мама меня отвела в изостудию и там я с семи лет начала заниматься гравюрой, у нас был руководитель Олег Александрович Свирский, талантливый график, увлеченный линогравюрой. Потом – замечательная художественная школа под руководством Геннадия Андреевича Самоходкина, художественное училище памяти 1905 года и Суриковский институт. Родители и сестра очень поощряли мое увлечение, это очень важно, когда есть такая семейная поддержка. Тетя Таня покупала мне книги по искусству, масляные краски, акварели везли из Ленинграда. Одним словом, была всеобщая поддержка, что удивительно, потому что люди были далеки от искусства. Родители работали на заводе в Электростали, мама контролером ОТК, папа в сталелитейном цехе слесарем на печах. Ведь, когда бабушка осталась одна с четырьмя детьми, мама в 16 лет пошла на завод. Она, кстати, прекрасно пела. Нам с сестрой она стремилась дать высшее образование. Сестра закончила университет имени Патриса Лумумбы, она историк.

– Люди искусства ценились, их уважали. Престиж был и достойная оплата труда. Народ стремился к знаниям и культуре… Это тоже наша былая советская эпоха…

С.А.: Меня мать тоже поддерживала, отец был более сдержан, но и он позже покупал мне книги по искусству, если такая возможность имелась.

– Нечастое в наше время явление – в вашей семье четверо детей. Какой они выбрали путь?

– Все они отлично учились и стали художниками. Так же, как и мы, окончили Суриковский институт. Трое из наших детей уже создали свои семьи, два зятя и невестка тоже художники, выпускники того же института.

– Дай Бог успехов вашей замечательной творческой династии!

 

 P.S. Весточка от блаженного Бориса

После разговора с художниками не раз вспоминался несколько загадочный старец Борис Николаевич Сычев, столь сильно повлиявший на их судьбу. Немногие обладают подобным даром убеждения! Вместе с Сергеем Александровичем и Викторией Николаевной решили поискать в интернете свидетельства о нём. Вписали в поисковую строку его фамилию, имя и отчество, а также слова – «старец из Нижнего Новгорода». И нашли интереснейшие сведения об этом удивительном человеке, который, оказывается, был хорошо известен в 1970-1980-е годы в городе Горьком, прежде всего, конечно, среди церковных людей. На сайте «Нижегородский церковный некрополь» помещено его фото и краткая информация: прихожанин храма во имя Пресвятой Живоначальной Троицы (г. Нижний Новгород, Высоково), годы жизни  3 июня 1910 – 26 февраля 1997.

Вспоминают Б.Н. Сычева известные нижегородские священники протоиереи Александр Мякинин и Евгений Юшков.

Ольга Владимировна Куранова опубликовала в журнале «Дамаскин» №1(20) за 2012 г. очерк «Одна городская история. Воспоминания о Борисе Николаевиче Сычёве». Приведем фрагменты из этих воспоминаний:

«…Жил Борис Николаевич в маленьком деревянном домике, родительском,  без каких-либо удобств, с дровяной печкой и керосинкой, – на улице Семашко, что спускается на Ковалиху с площади Свободы. Был мастером на все руки и, что особенно ценили, – часовщиком. При встречах на улице действительно выглядел необычно, особенно зимой. В любые холода можно было видеть его бодро шагающим в каких-то сандалиях на босу ногу, одетым более чем легко по зимнему времени – в чёрную майку на вытянутых бретелях и коротковатые штаны или шаровары. Конечно, он привлекал внимание встречных – и одеянием, и точёной, сильной и жилистой фигурой».

Далее О.В. Куранова рассказывает о том, как Борис Николаевич привёл к православной вере её маму, которая однажды в конце 1970-х принесла ему для ремонта старинные часы:

«…Преодолев сомнения (всё-таки странный этот Борис Николаевич!), мама пошла. Он с порога, тепло пригласил её в дом – была зима – в комнатку, где за столом, раскрыв большую и, видимо, церковную книгу, сидели ещё двое. Оказалось – студент Московской духовной семинарии и его подруга. Видно было, что мамин визит прервал какое-то общее дело.

Борис Николаевич часы принял. (Кстати, не только часовой механизм починил, но и корпус деревянный подправил. Прошло тридцать лет: часы исправно ходят). А маме сказал: «Не уходите. Мы Евангелие читаем – нельзя в это время уходить».

…Кто знает – скольких людей в безбожное время привёл Борис Николаевич к вере в Бога? Привёл своим участием, твёрдостью убеждений, реальным деланием, а не пустыми глаголами (хотя вначале, несомненно, «было Слово», «и Слово было Бог»).

…Бориса Николаевича «органы» забирали не раз, а в городской газете появлялись заметки о «мракобесе», «сектанте», психически больном «Борьке с Ковалихи». А он всё сносил, терпеливо, мудро, не ожидая новых времён, но, как подлинный христианин, «чая … жизни будущаго века».

По воскресным и праздничным для Церкви дням Борис Николаевич неизменно бывал в Высоковском Свято-Троицком храме. Статная фигура его возвышалась над скоплением прихожан. В семидесятые годы на весь город имелось только три действующих храма, и Высоковский, как и другие, «набивался» до предела».

Протоиерей Александр Мякинин рассказывал: «Я помню, например, такие эпизоды, которые были вполне характерны, когда от духоты, от тесноты пожилые люди падали в обморок. И был такой Сычёв Борис Николаевич такая колоритная фигура Высоковского храма: очень высокий, атлетически сложенный человек. Он буквально под руки брал бабушку, выносил её на свежий воздух и приводил её в чувства. У него было такое послушание, и такие случаи случались регулярно».

«От государства, –  пишет О.В. Куранова, – он «отделился» полностью, даже пенсии не получал. Милостыней никогда не промышлял.  Работал! Не гнушался любой работы, тяжёлой, грязной, трудной – брался. Тонкую – например, починить механизм часовой – имел по случаю, не каждый день. Зато частенько пилил брёвна, колол дрова, умело управляясь и с топором, и с пилою, и с другим мужским инструментом. По заказу рыл погреба, копал грядки на дачах, трудился на постройках гаражей, домов, сараев.

В Высоковской церкви просфоры пекли в дровяной печи (и сейчас, кажется, сохранили эту традицию): Борис Николаевич и по части дров безотказный был у них работник. И воды для водоосвящения до девяноста вёдер иной раз натаскивал в храм – на Крещение, например. Нередко копал могилы. Рассказывали, в конце зимы морозного 1977-го один выдолбил в промёрзлой земле могилу для почившего горьковского владыки Флавиана, который захоронен в ограде Высоковского храма.

Благодарили его за работу кто как мог – приносили и деньги, весьма скромные, и что-то из домашней снеди. Или же хлеб, крупу, чай да сахар, которые тут же «уходили» порой в другие руки, если хозяину казалось, что кому-то «нужнее». «Домашнее» приносили чаще всего женщины. Да, собственно, они и составляли в те годы эту маленькую, сложившуюся общинку.

…Удивительно, но при всех трудностях своего бытия Борис Николаевич всегда излучал радость при встречах. Он словно знал какую-то радостную тайну, носил её в себе, делился ею. Был заботлив и добр к тем, с кем общался, терпелив к тем, кто проявлял открытую агрессию.

Спустя годы я стала понимать (и мама подтвердила мою запоздалую догадку), что не только за проповедью, за новым знанием тянулись к этому человеку. Человеку нужен человек – во все времена. В бедный домик его шли за словом утешения, любви, поддержки. Он не «лил елей», но после беседы с ним, а то и просто двух-трёх ободряющих слов, словно расправлялись крылья, осознавались собственные силы и неодиночество!

….А несколько лет назад словно пришла от него светлая «весточка»! От борских друзей попала мне в руки небольшая, с любовью сделанная, чудесная книжечка священника Евгения Юшкова – «Моё поле». Помимо очерков и размышлений есть в ней авторские рисунки, карандашные зарисовки (с юности своей о. Евгений – одарённый художник). Книга раскрылась на очерке и знакомом портрете – Борис Николаевич, он! И подпись: «Нижегородский коваль с Ковалихи, часовых дел мастер Борис Николаевич». Вечная ему память!».

 

Беседу вёл Алексей Тимофеев